…Меня укоряли, государь, в том, что я когда-то рассчитывал на великодушие Вашего характера, признаюсь, что лишь к нему одному ныне прибегаю.
Необдуманные речи, сатирические стихи [обратили на меня внимание в обществе], распространились слухи, что я был отвезен в тайную канцелярию и высечен. Мне было 20 лет в 1820 (году), я размышлял, не следует ли мне покончить с собой или убить – Вас… Я надеялся на Сибирь или на крепость как на средство к восстановлению чести.
Великодушный и мягкий образ действий власти глубоко тронул меня…
(Александру I. Другой набросок письма.)[63]Вы удивитесь, услышав! Мне, наверное, следовало начать роман с Пушкиным. Он – знаменитый поэт (может, даже великий), и с ним я чувствовала бы себя осененной его славой. Она, верно, как наряд, была б мне к лицу. Вот какие мысли иногда приходят мне в голову. Но… Во-первых…боюсь, что я раздражила б его скоро – я, какая я есть, а во-вторых… Я не ощущаю к нему чего-то того, что требует страсть для своего торжества и что должна ощущать женщина в этом случае (я-то помню – что это!). Все это похоже на любовь (может быть), но это не то… Не приложу ума, что ответить ему. Но рвать эту ниточку мне не хочется.
Опять не успела переписать Вам его стихи – зовут к обеду. В следующий раз!.. Ваша…
(Анна Керн – тетушке Феодосье Петровне.Окончание письма.)Перечитывая снова Ваше письмо, я нахожу в нем ужасное «если», которого я сначала не приметил: если моя кузина останется, то осенью я приеду и т. д. Ради Бога, пусть она останется! Постарайтесь развлечь ее, ведь нет ничего легче: прикажите какому-нибудь офицеру вашего гарнизона влюбиться в нее, а когда настанет время ехать, отбейте у нее воздыхателя… опять-таки нет ничего легче. (Только не показывайте ей этого; а то из упрямства она способна сделать как раз противоположное тому, что надо.)
Умоляю Вас, божественная, снизойдите к моей слабости, пишите мне, любите меня!..
(Александр – Анне Керн. Продолжение письма 2.)
