Еще – вдогонку тому письму. Бедный, мой бедный друг! Не бойтесь, все поняли и без того, что Вы для нас потеряны. И я, и maman, и сестры… (Которым, в общем – все равно.) Ну и теряйтесь на здоровье – кто Вам мешает? Зачем Вам еще доказывать это всем? Со всей Вашей резкостью или искренностью, будь она неладна. Я так хотела бы отдать Вас Аннете – и чтоб Вы были счастливы с ней. У обоих у Вас – сильно развит орган полета, понимаете? А куда вы летите – никто не знает, и меньше всего вы сами!..
Я не понимаю, зачем приехал Алексис. Дядюшка точно будет недоволен. Он не терпит молодых мужчин в доме. А к студентам и вообще – не благоволит! Сообщаю Вам затем, чтоб вы поняли: я – вовсе не враг Вам и Вашему новому чувству тоже!
(Анна Вульф – Александру. Скомканный листок.Не отправлено.)…Существует еще такая замашка: когда писатель задумал характер какого-нибудь лица, то что бы он ни заставлял его говорить, хотя бы самые посторонние вещи, – все носит отпечаток данного характера. Заговорщик говорит: «Дайте мне пить», как заговорщик – это просто смешно. Вспомните Озлобленного у Байрона – это однообразие, этот подчеркнутый лаконизм, эта непрерывная ярость, разве все это естественно? Отсюда эта принужденность и робость диалога. Читайте Шекспира! – Он никогда не боится скомпрометировать своего героя, он заставляет его говорить с полнейшей непринужденностью, как в жизни, ибо уверен, что в надлежащую минуту и при надлежащих обстоятельствах он найдет для него язык, соответствующий его характеру.(Александр – Н. Н. Раевскому. То же письмо о трагедии…)…Только вполне откровенно! – Что делаете Вы с Вашим кузеном? Отошлите его поскорее в его университет; не знаю, почему, но я недолюбливаю этих студентов так же, как г-н Керн. – Достойнейший человек этот г-н Керн, почтенный, разумный и т. д. – один недостаток, что он Ваш муж. Как можно быть Вашим мужем? Этого я так же не могу себе вообразить, как не могу вообразить рая.
(Александр – Анне Керн. Продолжение письма 1.)
