Возвращение в Михайловское полностью

Когда доктор Тарасов ввел ее в комнату, где только что умер ее муж (за несколько минут до этого врачи попросили ее выйти), она не заплакала, не всплакнула даже – слезы высохли разом, она сразу почувствовала это отупение свое. (До того она плакала часто, сидя дни и ночи последние у его постели – только плакала тихо, когда он задремывал.) Неужели правда: Александра не стало? Было около 11-ти утра, и сквозь занавеси в комнату пробивался дневной свет, и он вместе со свечами делал все искусственным, и никого уже не волновало, что свечи в свете дня – это дурная примета. Все уже произошло, жизнь пронеслась. Два генерала – Дибич с Чернышевым, – когда она вошла, поклонились, ей, конечно, но продолжали собирать бумаги со столика у постели Александра Павловича, и лишь после выразительного кивка Тарасова заторопились к выходу, прихватив часть бумаг с собой. Она хотела спросить их, нет ли среди этих бумаг чего-нибудь такого, что касается лично ее или принадлежит ей, но не спросила. Она больше не была императрицей. (Она ощутила почти сразу это изменившееся свое место в мире.) Ее великий супруг, победитель Бонапарта, жизнь с которым была так сложна, что иногда ее трудно было назвать с обеих сторон брачным союзом, – теперь ушел в свое мрачное никуда, оставив кому-то собирать свои бумаги, а ей – безбрежную печаль и тьму воспоминаний. Она со страхом взглянула в лицо на кровати – победителя и побежденного. Он еще не умер в полном смысле – лишь как бы отошел, но лицо его на глазах менялось: к нему будто откуда-то изнутри приближался покой. Он, верно, освобождался от той ноши, которую нес на себе большую часть жизни, а в последнее время, она точно знала, тяготился ею, а может, уже и не хотел нести. Она стала на колени у кровати, взяла его руку, чуть отведенную в сторону – эту крупную и нежную руку с длинными пальцами, столь властную порой, что, казалось, она и в обычной жизни держит поводья, – и поцеловала эту руку. Он заболел, вернувшись из поездки по Крыму с Воронцовым. Воронцов уж очень настаивал на этой поездке (потом она будет говорить, что все вообще произошло из-за Воронцова!), а ее Александр среди прочего отличался тем, что некоторым он не умел отказать. Воронцов принадлежал к их числу. Или в Крыму, или на обратном пути Александр простудился сильно. И доехал до Таганрога совсем больной. К тому же по дороге он получил какое-то письмо с Украйны, из 2-й армии, и письмо сильно взволновало его. Вдобавок фельдъегерь Масков, привезший письмо и теперь следовавший за ним (лошади понесли), – выпал из коляски и разбился насмерть. А Александр был слишком суеверен, чтоб не счесть это дурным знаком. О чем письмо, Элиз так и не рассказали. Но он вызвал к себе сразу коротышку Дибича, начальника Главного штаба, который был при нем и которого она терпеть не могла, да и Дибич откровенно не терпел ее, и генерала Чернышева, командира дивизии, человека скользкого по ее понятиям, которого Александр почему-то приближал к себе все последнее время, – и стал с ними совещаться, лежа в постели. А потом ему стало хуже… Доктора – и Виллие, и Тарасов – старались, как могли. Но уже позапрошлой ночью Тарасов неопределенно разводил руками и почти не отвечал на ее вопросы. Она была при муже почти до самого конца, пока врачи ее не попросили выйти… (Сидела в кресле и засыпала в кресле.)

Он снова обманул ее – она хотела уйти первой. Так, чтоб не надо было просить прощения. Она надеялась, ее кашель все сделает в свое время. И когда сердилась на супруга, заранее торжествовала свою посмертную победу. Но вышло так, что ушел первым он, забрав с собой все свои грехи, а ей оставил ее собственные. А она была религиозная женщина, и ей было трудно виниться. Она боялась Суда. И она представляла себе, как теперь станут обсуживать ее жизнь все, кому не лень… как будут перебирать в памяти – Чарторижский, Охотников… Кто убил Алешу? Удар кинжалом при выходе из театра. Кто-то мстил – не ему, а ей. Чарторижский теперь был далек. А Алеша… казался ей почти сыном… мальчиком, который с ней или благодаря ей вовлекся в игры, в какие ему не следовало вовлекаться. Потому что жизнь царей и королей – это нечто отдельное от жизни обычных людей, и нужно всегда помнить это и не впутывать других в свои беды… Вон Мария-Антуанетта поставила семью под гильотину своей безудержностью.

Она знала про себя, что давно уже не любила никого, кроме этого человека, лежавшего теперь на постели перед ней с закрытыми глазами.

Как говорил Александр: «Место, с которого уходят только в смерть!» – он имел в виду этот пост монарха. Он не раз делился с ней мыслью, что не хотел занимать это место с самого начала, просто так случилось. Его отец не любил его – не выносил – за то, что он был любимцем бабушки Екатерины. Он сам вроде ничего не сделал, чтоб заслужить эту ненависть, а она все разрасталась.