Ноздри его, когда писал, ощущали этот запах морозного леса… Запах его вечно замерзшей родины, которая никак не могла оттаять.
Ну дальше – медведь. «Татьяна – «ах», а он реветь» и проч. В духе фантазий времени «Руслана и Людмилы». А он считал, что успел уже продвинуться с той поры.
Окружение Онегина в хижине, где его нашла Татьяна, было естественным: это ж святки! Время святок.
Ряженые на святках! И когда они, указуя на Татьяну, кричат: «Мое! мое! мое!» – это обычный возглас ряженых, когда медлят с угощеньем… («Подай пирога, не то изрублю ворота!»)
«Мое! – сказал Онегин грозно…» Александру крепко досталось потом от критики за то, что «Младая дева с ним сам-друг» (с Онегиным) и что герой «увлекает ее в угол и слагает на шаткую скамью…» Правда, не о том ли сама барышня осмелилась мечтать в письме:
Но критики печаловались все одно: где нравственность?! Нежданное появление Ленского, притом с Ольгой, убийство Ленского Онегиным – все это было в сне еще больше непонятным, чем въяве… Но Александр смирялся. Ибо ему нужен был этот поворот – «пророчество Казота» в романе. Единственное, что ему по-настоящему нравилось, кроме описаний звездной морозной ночи, были две строки: Татьяна в сенях хижины:
Те же звуки услышат Онегин и Ленский перед дверью в залу дома Лариных, где идет именинный обед и где все должно произойти…
Александр любил, чтоб строки и целые пассажи перекликались в пространстве друг с другом, и хорошо – если на расстоянии…
В общем, с этим всем он провозился долго – до самого февраля. И это невольно смиряло его мучения и напряженные ожидания. Ему хотелось, чтоб скорей… И если его должны призвать к ответу – то пусть скорей!
Он снова пытался писать Жуковскому. Это было уже нечто более официальное. Совсем другой тон… Но не получалось.
И медлил с новым письмом. Аж до марта…
В конце января он спохватился как-то, что Алены не видно. Дня два или три. Она умела так иногда исчезать. Он не был в обиде. Надо ж работать когда-то. Он не звал обычно – будто знала сама, когда приходить.
Она явилась нечаянно. Был день. Очень светлый и ласковый. Солнце било в окна. И снег светил вместе с солнцем.
– Куда ты девалась? – спросил обыденно.
– У матери была.
– Арина не в обиде на тебя?
– Я спрашивалась.
– А-а…
– Александр Сергеич, я замуж выхожу!
Поскольку он это слышал не раз или что-то похожее, он спросил насмешливо:
– Как? Прямо сейчас?
– Да. Ну, скоро!
– Понятно! – Он расстроился. Право, ему только этого не хватало.
– И за кого, можно спросить?
– За Федьку!
– Мастера?
– Да.
– И он тебя берет?..
– А куда он денется – если любит?..
– Да. Если любит – то конечно. И давно это у вас?
– Я вам не изменяла. Как обещала. Вот, Богом клянусь!
– Не клянись. И теперь это не важно!
Примолкли оба.
– Он же тебя бить будет!
– Значит, за дело – если будет. На мне много грехов!
– Да знаю, знаю… Какие у тебя грехи? Красивая ты – вот и весь твой грех. Не ждал я… Ну, да ладно!
– Хочу быть, как все!
– Понимаю… Я тоже хотел. Иногда. Бывает! Да вот не получается! И все же подумай! Нам неплохо с тобой. А Федька… он пить будет! А ты привыкла. И к моей легкой руке – в том числе! (Он не сказал: «к моей ласковой руке».)
– Да. Спасибо вам. Я вас любила.
– Догадываюсь.
– Я хочу… как все!
– Ты уже говорила.
Он был очень взволнован, если честно – даже слишком…
– А подарок на свадьбу можно прислать? – спросил, помолчав.
– Не надо, носить не даст. Выбросит.
– Я ж тебе говорил. Подумай еще!
– Я думала. Долго.
– А его мать, Федьки, примет тебя?
– Примет. Куда ей деться. Попрекать станет – но примет!
– Ну… подарок я все равно пришлю. А что он там… дело его! Это как… сейчас прощаться?
– Да, – сказала она.
Он притянул ее к себе, но она ускользнула меж рук, меж пальцев. Она умела приникать, как никто, и умела выскальзывать особым движением.
– Не хочешь? – спросил он почти жалобно.
