– Хочу. Не надо уже.
Вот так – ускользнула, а потом склонилась и поцеловала ему руку. Сперва тыльную сторону – почти у запястья, а потом ладонь – развернула и тоже поцеловала.
– Что ты! Что ты! Прощай! Спасибо тебе!
– Вам спасибо, что поняли… – Она пошла к двери, у двери оборотилась и поклонилась. Низко, по-крестьянски… Ничего не забыла – общий ритуал. И вышла.
Это было все. Он был по-настоящему один!
«Багряную руку зари» он взял у Ломоносова.
3 февраля он поехал в Тригорское: именины Анны. Он позвал именинницу в библиотеку, чтоб не при всех – а все уже собирались, – и вручил ей книгу. Она прижала к груди и сказала: «Это мое!» И снова прижала к груди. Потом спросила: «А можно прочесть надпись?»
– Конечно, – сказал он чуть самодовольно, как всякий автор: читайте, мол, кто вам мешает?..
Там было написано: «Дорогой Имяниннице Анне Николаевне Вульф от нижайшего доброжелателя А. Пушкина. В село Воронич 1826 года, 3 февраля из сельца Зуева».
Зуево, как мы помним, другое название Михайловского.
«Мое!» – сказала снова Анна и прижала опять книгу к груди. Ну, что ж! она в самом деле имела право на это.
– Вам сказали уже, что ваш друг сыскался? Жив!
– Кто?
– Кюхельбекер, в Варшаве! Сообщение…
– Значит, арестован?
– Да, наверное… – она растерялась, поняв, что сама не подумала об этом.
– Там в Варшаве и взяли? – спросил он.
Она кивнула и заплакала.
Он обнял ее, пытаясь утешить. Ее или себя?.. Но она плакала. И он не опомнился, как стал целовать ее – в шею, в лицо, в глаза…А она скинула платочек и прижала его лицо к своей груди. Они целовались и плакали. (Ну что? Алена ж сказала: «Она любит вас!»
Он вдруг мрачно выругался и отпрянул от нее, но слава Богу, на сей раз успел подхватить, объяснить:
– Простите, ради Бога! Вот неудачник – так неудачник!
– Кто?
– Кюхля, будь он неладен! Кюхельбекер. С детства был такой! Добежать аж до Варшавы и попасться! Не суметь улизнуть! Я бы улизнул!
Он рассмеялся, в глазах стояли слезы.
Он попросил газету, она принесла, и он сам прочел… Да, Кюхельбекер, да, арестован в Варшаве. «Государственный преступник Кюхельбекер».
После пересмотрел внимательней…
Вернувшись домой чуть выпивши – именины все-таки, – он раскурил трубку. Курил без затяжки, долго и отрешенно. Потом перечел газету… Обнаружил еще объявление, на которое в Тригорском не обратили внимания. Да, может, и Прасковья Александровна не видела?.. Да и к чему им?..
«Посвящается в камергеры Раевский Александр Николаевич». Вот новость – так новость!
Кто в Петропавловскую крепость, кто – в камергеры. Разбредается его поколение.
Или сходит со сцены?..
И ни с того ни с сего стал вновь писать Жуковскому. Второе. Он не знал, как писать, ибо тот на первое не ответил. Но одна мысль все ж проносилась в голове, и он оттачивал ее, переставляя слова: «…не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости». Это он говорил о себе. «Я не намерен!»
Он велел Арине приготовить растопу и как следует разжечь камин.
Ночью, когда все уснули в доме, он начал сжигать бумаги. Чем больше разгоралось, тем больше сжигал. Первое, что шло в топку, были письма, естественно. И черновики его собственных Записок…
Он потом жег рукописи еще не раз и не два в течение февраля. «Все-таки я от жандарма еще не ушел…» Он понимал, что не связать его имя и его самого с происшедшим власть никак не сможет. Вопрос только в том,
