Почему-то именно в феврале Александр ощутил нарастающее беспокойство, будто ощутил: Провидение, что всегда до сих пор оберегало его, вдруг покинуло свой пост стража. В этом смысле новое сближение с Анной Вульф после всех их сближений, отталкиваний и снова сближений было естественным. «Она вас любит», – сказала на прощанье Алена. В самом деле – любила, как ни странно! Он перестал бояться перейти какую-то черту, за которой уже будет не отступить. (Чисто онегинское ощущение из Четвертой главы – может, еще из Третьей.) На крутом повороте судьбы, оставшись даже без Алены, которая играла в его жизни последних месяцев особую роль (ну не такую, конечно, чтоб все отринуть, – но все же!) – он ухватился за привычное. За то, во что веришь. Кроме всего прочего, он привязался к этой семье, был почти частью ее два года (а главное, и все члены семьи так считали) и знал, что, в случае чего, здесь его не предадут. Тут, даже если… Эту мысль он не договаривал, и даже про себя, но не раз останавливался в предчувствии ее… «…Я от жандарма еще не ушел…»
Оставался один коварный вопрос, который мы в молодости стараемся отодвигать от себя, а в старости поздно задавать – чего он хочет, в сущности, чего ждет от жизни? Этот вопрос не раз вставал перед ним (еще задолго до Воронцовой, Одессы и после – нередко), но решить его однажды и навсегда у него не получалось (и не получится – забежим вперед!).
Он вспоминал прогулки с Керн вдоль цветочных клумб, ее едва ль не оргастические вздохи над цветами и, вместе, свои безумные, едва ль не уничижительные письма к ней, где он, при всей своей гордости врожденной, готов был согласиться на что угодно… и даже на роль толстого Аристиппа из Каменки, как он называл мужа Аглаи Давыдовой («Скажи теперь, моя Аглая – За что твой муж тебя имел?..») Он совсем еще недавно писал Керн: «Вы пристроили детей… но пристроили ли вы мужа? Это гораздо труднее…» – будто втайне все еще надеялся, что пристроит!..
Анна Вульф представляла собой один вариант жизни, та Анна – другой. Алена – ни тот, ни другой: одинокое деревце в сторонке от чуждого леса. («Прощай, милая! Я тебя не забуду!»)
Когда он бесился, – а это бывало часто по тем или иным причинам, – он просил слуг обливать его холодной водой из ведра. Он был крепкий муж здоровьем, и все ему сходило: он и не простужался никогда. Не то, что Дельвиг или Кюхля. Эти ходили вечно в соплях, оттого (верно) и поэзия их бывала сопливой (что порой признавал он про себя). Но два дня спустя после объяснения в библиотеке в Тригорском с Анной Вульф (а это было воистину объясненье, хотя и без слов, одни поцелуи и слезы), – он был окачен таким ушатом ледяной воды – что тебе «Водопад» Вяземского.
На третий день после именин Анны (шестого февраля то бишь) он заявился как ни в чем не бывало в Тригорское с запасом свежих острот, которые поприходили в голову по дороге (он пришел пешком, хотя и скользко было, и морозно, и сыро). Но Анна его встретила откровенно в слезах и тут же, взявши за руку, уволокла в библиотеку.
– Мы уезжаем! – почти выкрикнула она, – и в плач.
– Что такое? Куда?… – он ничего не понимал. Он был здесь только вчера, в доме, в котором точно никто никуда не собирался.
– В Малинники! Вместе с Нетти! И maman, конечно, и maman! Как же без maman?
Малинники было другое имение Прасковьи Александровны – в Тверской губернии…
– Нетти разве здесь?
– Вчера приехала. Но она тоже собирается в Малинники.
– А maman зачем?
– Не знаю, она поняла, что соскучилась по Малинникам.
– А вы?.. – как бы удивленно, хотя ответ напрашивался.
– А я, разумеется, тоже должна ехать!.. По мнению maman… я тоже должна была соскучиться по Малинникам!
– А Нетти зачем это все?..
– Ну, Нетти истеричка, как всем истерикам ей всегда нужно то, чего нет у нее в данный момент! Здесь только Тригорское – а там Малинники.
– Что с ней? – спросил Александр о другой, подразумеваемой – о матери. Неуклюже спросил, неловко… и так все понятно.
– Не знаю. Она мечтает о Малинниках. Как выяснилось, мечтает давно. К тому же… там нету вас! Но вы же все понимаете! (Это прозвучало зло.)
– Да ревнует она вас ко мне! Ревнует! Догадались?..
– Уж не знаю, что там… – запнулась… «У вас с ней…» – хотела сказать. – Что там было? не было? Знаю – не знаю. Не хочу знать!.. – не сказала. А бросила только:
– Скажите ей что-нибудь! Вы же можете!.. («Вы должны уметь говорить с ней!»)
– Ладно! – сказал он ей. – Не плачьте. Посмотрим. Ладно… – и отправился на розыски матушки ея.
Прасковья Александровна на кухне пробовала блюда к обеду…
