К Грибоедову у него было особое отношение. Грибоедов привлекал его… Александр ставил его даже в чем-то над собой. (Они виделись единожды до сей поры, и то в 17-м году, когда Александр вышел из Лицея, и они оформлялись в один день по министерству иностранных дел… Грибоедову, кажется, больше повезло в этом ведомстве, хоть Пущин и отрицал это.) Александр благоволил к автору «Горя от ума» не только за саму пьесу. – В ней он видел недостатки. – Но он ясно сознавал, какое расстояние пришлось пройти ему самому – чтоб после Державина, Жуковского, Батюшкова и иже с ними – между прочим, почти великая поэзия, но почти! – появился Пушкин. Не как имя, Бог с ним, с именем, он всегда довольно равнодушно относился к таким вещам, – но как планка… Которой может достичь, а может не достичь национальная Поэзия. Но ему, Пушкину, пришлось написать для этого кучу стихов, пять поэм, полромана в стихах, разошедшегося главами, отрывками, строками, – трагедию и проч., и проч., а Грибоедов… славный до того не больше Кокошкина или Шаховского с его «Липецкими водами» (меньше гораздо) – посредственный поставщик репертуара для театра, кой нынче у нас, скажем – тоже не вершина, – одолел пространство в один прыжок. Одной пьесой. Вот не было драматургии, а вдруг явилась. Чтоб стать рядом с ним, Пушкиным! И более, чем пьеса… Грибоедов принес на сцену сценический язык! Да-да! Русский сценический язык, которого не было до сих пор. (И он, Александр, сам еще не владеет им, и никто не владеет! «Годунов» это являет при всех достоинствах! И Александр это признавал. Он умел признавать такие вещи.) Не было языка сценического, как нет до сих пор метафизического – отчего нет и прозы! А теперь Грибоедов упрятан в кутузку, и неизвестно, чем все кончится. Арест Грибоедова был знаком. Они взялись за
И вы зря уехали, достойная Прасковья Александровна! Сейчас предстоит самое интересное. Возможно. И зря увезли свою не в меру пылкую дочь, любящую за что-то вашего странного соседа по имению – любовью, какую нынче так выражать не принято. Так открыто, всевластно. Это должно вас раздражать, не спорю, в силу известных обстоятельств. Но все же… (Анна тоже хороша! – не могла топнуть ножкой, как следует, и остаться! Зачем еще у них, женщин, ножки? Только для соблазну?)
В общем, сколько б он ни ругался на всех и каждого, он оставался один в тот момент, когда ему меньше всего хотелось одиночества. И это была правда. Каждый раз после посещения Тригорского (а он все равно ездил туда: оставались еще Зизи, Алина, младшие девочки, да и была уже привычка, потребность!) – он всегда сворачивал к своему дому с опаской. Вдруг приехали за ним?.. И что будет с няней?..
В штос играют с Судьбой. Только и всего.
Кому он это сказал? Да, в Каменке, за столом. Сергею Муравьеву-Апостолу.
– Не забыть еще упомянуть в тексте Зизи, у нее тоже именины 12-го – Евпраксия!
Откуда взялась у него эта фраза? Видно, время подсказало. Они подходят к двери залы в доме Лариных, где проходят именины:
Весело, нечего сказать! Ему ведь обещали «семейный вечер» (Онегину). Александр знал, что сам бы рассвирепел!
Но глупый юноша хотел явить ему свое счастье. Думая, что это обрадует друга.
