Свадьба Алены, естественно, разнесена была по всей деревне: всюду говорили, и до Александра дошло в подробности, и он свою долю получил. Уж больно Алена была непохожа на всех. И хорошо говорили, и плохо говорили. И, как в моде народной было – и хорошо, и плохо одновременно.
Александр послал ей бусы старинные. Ганнибальские. Бабушки покойной Марии Алексеевны. Уж с такой красой никакому Федьке не совладать. Не даст Алена ничего с ней сделать! Уж больно баба – бабой. И бабьего в ней – на десятерых. Вон даже священник на похвалу расщедрился. А что? «Пусть кто без греха – бросит в нее камень!» Да и Федька – сам мастер, поймет: красота!
Свадьбу играли долго. Дня три… Хоть на двор не выходи – все пьяные шатаются.
– С Алениной свадьбы?
– С ее, барин, с ее. – впрочем, не спрашивал, и так понятно. – А что? Зима! Делать нечего мужику. Или не очень много дела!
Бабы допрашивали пристрастно мать Федьки:
– И как сын взял такую – порченую?
– И правда, кому только не давала – мать моя – грешница!
– По любви, наверно, – догадывался кто-то.
– Уж точно по любви, – отвечала мать, – без любви бы ни в жисть не взял! Да и я бы не позволила.
– А мастер какой! – и такому – порченую девку!..
– Да ежли любовь – тут так: редко кому дается! – сказал кто-то рассудительно.
– Тоже верно!
– Я, как жила без любви, так и прожила. Будь она проклята
– Да что? Б… и б….! – Чего говорить! – окрысился кто-то из баб.
– Красивая только! – сказала мать Федьки.
– Красивая, правда (согласились).
– А без этой красы, взгляни на нее – плюнуть не на что!..
– Красу никуда не деть – вот беда!
– Зато сударушка барина нашего! – сказал кто-то, не иначе, как с уважением.
– Какого? Молодого?..
– Вестимо! Старому куды до Алены! Не досягнуть!
– Да, сударушка барина! Что правда – то правда!.. – было как бы признание заслуг.
Молодые уже давно уплыли – тонуть в своей любви. А разговоры все шли. (Несколько дней – так и шли.)
Алена не удержалась, показала Федьке бусы.
– Красивые?
– Да. Барин прислал? – почти равнодушно.
– Ну, ты не обижайся. Не будешь обижаться? Зато – красивые, правда? Мне идут?
– А тебе все пойдет. Хомут с конюшни, и то – к лицу будет! – и похлопал по заду нежно. Потом взялся грудь ворошить. Чего – жена!
После легли спать. Долго куролесили, надышаться не могли. Потом уснули, как весь мир.
Проснулась Алена ночью – нет Федьки. Может, на двор вышел? Или опять с мужиками пить? Слышит щелк где-то рядом. Щелк, щелк… Будто орехи колют. Она поднялась, прошлась по комнате, обогнула печь… Федька сидит за столом и аккуратно так, внимательно, мастерскими клещами, каждую бусинку раскалывает.
Щелк, щелк, щелк…
А каково было первое ее письмо из Малинников! Право, он не получал еще таких писем! «И жизнь, и слезы, и любовь». (Только «Божества» не хватало. «Вдохновенья» тоже не было – или было немного. Но уж что есть – то есть!) Он прочел, как всегда читал письма – от конца к началу, а потом наоборот. «Вы уже, должно быть, теперь в Михайловском – вот все, что мне удалось узнать о вас. (Разумеется, ей доносит Зизи.) – Я долго колебалась, писать ли вам, но, так как размышления никогда мне не помогают… Мне страшно, и я не решаюсь дать волю своему перу…» Жаль, что он много раньше написал письмо Татьяны к Онегину – она бы очень помогла ему. (И не пришлось бы звать на помощь ни Парни, ни Баратынского.) «… Видите, всему виной вы сами – не знаю, проклинать ли мне или благословлять Провидение за то, что оно послало вас [на моем пути] (зачеркнуто) в Тригорское?..» («Зачем вы посетили нас – В глуши забытого селенья – Я б никогда не знала вас…»)
«Почему я не уехала раньше вас, почему?.. Зачем я не рассталась с вами так же равнодушно, как в тот раз; почему Нетти не пришла за мной пораньше?» («Зачем?» – вообще был главный мотив письма. Он тоже спрашивал себя иногда – «зачем» – но пока нечасто. А если спрашивал – не мог ответить.)
«Не думайте, однако, что это происходит, быть может, оттого, что здесь возле меня никого нет!..» Так, дальше? «Кузен, прелестный молодой человек», он не улан, гвардейский офицер…» (Намек, что когда-то писал он ей в письме в Ригу – про уланов!) «Он любит меня, не изменяет мне ни с кем… слышите ли?..» – Как глупо! Почему человек от любви глупеет?… (Он вспомнил свои собственные письма к Анне Керн и простил другую Анну.) «Ему нестерпима мысль, что я столько времени провела с вами, таким великим распутником!..» (Пожалуй, это и есть слава! Что дальше?) «Души неопытной волненья – Смирив со временем (как знать) – По сердцу я нашла бы друга…»
Он порой и сам не понимал, какой Пушкин хороший поэт!
«Но, увы, я ничего не чувствую при его приближении…» Дура! С этого следовало начинать!
Ревновал ли он ее? Конечно. Всегда. Отчасти. – Даже к Дельвигу, которого сам и без согласия его, прочил на роль жениха ее… (Когда прочил, тогда и ревновал!)
