– Не ушел. Нету мне счастья в этом смысле… а в остальном все ладно. Он – тихий стал теперь. Чувствует, что… оттолкнула его. Счастье такое, что придумать нельзя!
– Не хвались.
– Не сглажу.
– Ну, храни тебя Господь! Дочка Акулина выросла, должно быть? Давно не видел. Нужно как-нибудь заехать к вам!..
–
И, подумав, снова взялся за письмо к Жуковскому. Боле он не предлагал правительству «условливаться». Все было проще и жестче…
Он вкратце излагал историю своей опалы…
«Вступление на престол Государя Николая Павловича внушает мне радостную надежду. Может быть, Его Величеству угодно будет переменить мою судьбу. Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про самого себя и… не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости».
Переписал набело уже у Осиповых, в Тригорском. И на почту в Опочку с письмом отправил осиповского слугу. Ему казалось, так верней. Слуги Прасковьи Александровны были исполнительней михайловских слуг.
Он не любил Анну Вульф – это была правда. Он любил Анну Вульф – это тоже была правда. Это была любовь, которая должна была заставить забыть о страсти. А страсть не возникала. Он ждал, но ее не было. Целовал и любил – но не было. Страсть является всегда неожиданно. Среди бела дня или во сне. Как замысел. Как строка в поэме. Как художественный образ. Страсть заставляет сбросить все бумаги со стола. Или сжечь и забыть – и начать другое.
Потому он и любил своего нелепого героя – Онегина. Которого многие не любят по сей день. И прогрессисты, и ханжи… Считают, что Автор осуждал его. Но Онегин был часть его самого, а другая его часть была совсем иною… Он в одном герое судил себя и в другом судил себя, и в них обоих – понимал. Старался понять.
Он сам был частью достаточно нелепого мира. Где было немного жизни и слишком много смерти. И, кажется, умерших и умиравших – куда больше, чем живущих и живших.
По Анне он тосковал, как тоскуют не любовники, а старые бобыли. (Хоть он был совсем молод.) А это – разные вещи, сознайтесь!
Но, во всяком случае, буквально через несколько дней после ее отъезда он догоняет ее письмом – конечно, на имя Прасковьи Александровны:
«Вот новая поэма Баратынского… (прилагает поэму).
Полагаю, сударыня, что вы уже в Твери; желаю вам приятно проводить время, но не настолько, чтоб позабыть Тригорское, где, погрустив о вас, начинаем вас поджидать».
Дальше следуют поклоны в адрес «м-ль Вашей дочери, равно как и м-ль Нетти…»
Конечно, в ожидании он не Прасковьи Александровны, а ее дочери… (если вдруг арест – он не хотел бы не проститься с ней), но ей он не пишет. Боится, что с пера сорвется нечаянно правда: страсти нет, страсти нет! Правда у него легко слетает с пера – сам не замечает как.
Чуть не тот же день он пишет Дельвигу:
«Благодарю за твои известия. Радуюсь, что тевтон Кюхля не был
Это говорит о распространенности слухов и, стало быть, об интересе общества. Только откуда слухи? До «решения участи» еще очень далеко. 20 февраля! Но действительность (20 лет каторги) будет в свой час примерно соответствовать.
Он сидит на двух стульях. Один – Пятая глава и путь Ленского к гибели. Другой – допросы в подвалах, как ему кажется издали, Петропавловской крепости. (На самом деле допрашивали в Оберкомендантском доме. Или во дворце.)
Истинное чувство – даже будь оно на самом деле – трудно умещалось бы здесь. Тут даже Анна Керн вряд ли бы поместилась.
Но… Анна Вульф и то, что их связывает, определенно движет Пятую главу. Своим настроением хотя бы…
Он шел с прогулки, попался навстречу Федька. Почему он сам остановился? Бог весть. И Федька тоже примедлил шаг. Нет, Федька поздоровался, как полагалось, все чин чином. Но когда Александр двинулся, Федька смачно сплюнул. Себе под ноги… И не совсем себе, как-то так, в сторону слегка! Плевок вышел жирный и впечатался в снег. Уж больно белый был снег. Свежий.
