Но самое главное в письме было: «Боже! Решено, что я остаюсь здесь! Вчера у меня была очень бурная сцена с маменькой из-за моего отъезда. Она заявила в присутствии родственников, что оставляет меня здесь, что я обязана остаться… она говорит, что очень непоследовательно с моей стороны не желать остаться теперь, между тем как зимой я хотела уехать даже одна…» (Ну, естественно, зимой у них с Анной еще ничего не было. Впрочем, и весна еще толком не наступила.) «Сегодня она подтрунивала надо мной в связи с нашим расставанием во Пскове, которое она находит весьма нежным… «Они думали, – говорит она, – что я ничего не замечаю. Как вам это нравится?..» Я, в самом деле, думаю, как и Анна Керн, что maman одна хочет завладеть вами и оставляет меня здесь из ревности…»
Потрясающее открытие! Самое интересное, что они с той Анной думают
«Маменька завтра уезжает… Я сержусь на нее, что за женщина, право? Впрочем, во всем этом есть отчасти и ваша вина…»
Что мать ее – настоящая женщина – это он знал! Во всех их несчастьях – наша вина! Признаем! Он пожалел сразу всех: Анну, Прасковью Александровну… Даже Анну Керн, которая еще не доехала до Малинников. Он умел создавать себе ситуации!
«Какое колдовское очарование увлекло меня. Я согласна с кузинами, что вы очень опасный человек! Начну заниматься итальянским языком…» Дальше шло по-итальянски, почему-то с вопросительными знаками: «mio(?) delizie(?)[86]»
Он хотел рассердиться разом на все упреки, но должен был признать, что такого письма ему не написала ни одна женщина!
Его всегда волновали отношения женщин меж собой. Он любил влезать в эти отношения, раскрывать загадки. Он купался в них. Он считал, что женщины много сложней мужчин. И загадка женщины есть, в сущности, загадка человека.
Право, впредь поэзия должна заниматься только Женщиной! Остальное не стоит внимания!
Нешто Ольга не знала, что Татьяна влюблена в Онегина?.. (Понял, что об этом не написал, не заметил, как-то не довелось!) Не может быть, чтоб не знала, это было очевидно… почему же стала мешать сестре?.. А как она бросилась в танец с Онегиным! Будто только и ждала. Будто длинная любовь Ленского была в скуку ей.
– Нельзя! Я слово уж дала. Онегину!.. (
– Я слово уж дала… Онегину! (
Когда он писал, он вовлекался в происходящее, как будто все происходило с ним самим, сейчас!
И вдруг смирился, сознав… Бедная Ольга! У нее ведь тоже (не только у Ленского – «чрез две недели – счастливый срок – И тайна брачныя постели…», и проч., и проч. – и прежде, чем захлопнется эта крышка, ей хотелось еще раз взглянуть за горизонт… Мало ль чего там?.. Женщины! Бедная Ольга!
А Ленский… Что ж, Ленский…
…он дописывал главу в библиотеке, в Тригорском. Так получилось, что не дома. Когда поставил точку и вышел – встретил Алину. Она точно ждала его, верно, хотела поговорить об Алексисе и его возможных похождениях в Дерпте. Но разговор почему-то не склеился, и было непонятно – зачем она ждала? Про Алексиса так и не сказали ни слова. В библиотеке он додумал, кстати, как поздравить Зизи в следующем году с именинами, которые у нее день в день с Татьяной. У него там есть строфа:
…Так вот, он вставит Зизи вместо Лизы, тем более что никакой Лизы в данный момент нет в намеке… И выйдет:
Пусть вспомнит потом, когда «Онегин» будет печататься, как они мерялись талиями, когда она была совсем девочкой. А читатель подумает, что пьянел он отнюдь не от ее жженки. – Про «невинные стихи» помолчим! Сам знал, что у него нет невинных стихов!
Когда уже выходил к саням, Алина вспомнила, что ему пришло письмо от Жуковского. Он долго ждал, но читать здесь не стал. Решил – доедет до дома…
Дома в кабинете он не сразу открыл (с опаской) и прочел, как всегда, с конца…
