Жуковский заканчивал тем, что болен, что едет в Карлсбад лечиться. И что вернется не раньше сентября. Александр улыбнулся от души. Хоть было вовсе не весело. Пустыня разрасталась вкруг него. Он понял, почему уезжает Жуковский именно сейчас. Болезнь – да, конечно… но… Он хочет, чтоб все произошло без него. Расправа с заговорщиками. Возможно, и с ним, Александром Пушкиным. Возможно. Он хорошо знал Жуковского. «Смиренный гений» – он умывал у руки.
Но ближе к началу письма шло главное: «Ты ни в чем не замешан – это правда! Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это – плохой способ подружиться с правительством. Наши отроки (то есть все зреющее поколение) познакомились с твоими буйными, одетыми прелестью поэзии мыслями… Ты уже многим нанес вред неисцелимый. Это должно заставить тебя трепетать…»
Он прочел эти строки еще и еще раз, а там, где говорилось,
Камин, к счастью, затопили к его возвращению, и он снова – сосредоточенно и спокойно – стал сжигать бумаги. Там было много черновиков к «Онегину» (наброски к Шестой главе), стихи из «Гавриилиады» и еще что-то и еще… и, конечно же, еще и еще – Записки…
«Онегин» не «спал», и он «его не бросил»… Он работал над романом весь январь, февраль, март… Он приблизился вплотную к гибели Ленского, а в жизни, как он считал, – к кануну каких-то мрачных действ. И ему надо было подумать. Когда-то он так стоял, как бы в недоумении, пред письмом Татьяны, теперь так же стоял перед развязкой жизни Ленского… и чувствовал, что это как-то связано с происходящим в Петербурге и с ожиданием любого поворота событий для него самого. Назвать эту связь по имени он не рискнул бы даже себе, но эта связь была.
Новый герой явился легко, автор словно извлек его из кармана. «В пяти верстах от Красногорья – деревни Ленского живет…» (И Красногорье – походило на «Тригорское».) «Зарецкий – некогда буян, – Картежной шайки атаман, – Глава повес, трибун трактирный…» – «Трактирный трибун». Это – профессия. Он знал таких людей, они мелькали на каждом шагу, они всегда почему-то оказывались рядом с несчастьем ближнего, чтоб вставить свое слово… (В молодости, про которую Александр считал, что она прошла, он несколько тяготел к ним. С этим было связано, кстати, его восхищение Якубовичем. Теперь ходит слух, Якубович вел себя как-то дурно в событиях и оказался вовсе не герой!)
И здесь он поступал, как все авторы на свете. («Того змия воспоминаний – Того раскаянье грызет…») Когда было нужно, развязывал мешок памяти и в ней шарил, покуда не находил что-то важное. Оно соединялось естественно с чем-то придуманным. Или с ним разъединялось. Так что два человека становились одним лицом или один – двумя-тремя… Иногда их тени уже встречались в литературе, он вспоминал их и легко забывал про источник. Если совесть почему-то просыпалась, он отшучивался, что его любимый Шекспир поступал точно так же.
Говорят, что-то подобное произошло в знаменитой дуэли Завадовского с Шереметевым и что кто-то подтолкнул тогда эту историю. Возможно, тот же Якубович – герой Кавказа и всего романтического вранья о кавказской войне, – в том числе его собственного, Александрова, вранья. В дуэли был замешан еще Грибоедов. В поединке несчастный Шереметев был убит (ранен смертельно). А приятель Пушкина и Онегина – Каверин, «в зюзю пьяный», как всегда, еще потешился над ним: сказал лежащему на земле, нещадно мучающемуся от раны: «Что, Вася, репка?» Фраза разнеслась, как по ветру, ее передавали из уст в уста, как будто ее ждали, ее не хватало в этом мире. И Александр знал, что это тоже было его поколение:
…Короче, это Зарецкий принесет Онегину вызов Ленского и будет секундантом в его дуэли.
