Возвращение в Михайловское полностью

Переписка его со столицей все-таки оживилась: то ли друзья попривыкли, что можно писать к нему, и за это не попадешь с ним в Нерчинск… то ли власти просто позабыли о нем. Но переписка была столь же унылой и беспредметной. Все послания редкостно однотонны. «Мой совет и всех любящих тебя провести это лето в деревне…» (Плетнев), «Живи, мой друг, надеждами дальными и высокими, трудись для просвещения внуков…» (Дельвиг). «Всего благоразумнее для тебя остаться покойно в деревне и не напоминать о себе… Дай пройти несчастному этому времени!..» (Жуковский).

А когда пройдет это время?. и будет ли это означать, что оно прошло для него?… «Невинен я или нет, но в обоих случаях давно надлежало мне быть в Петербурге». – Он надеялся, что в столице он бы оправдался, не понимая, что друзья, находясь ближе к событиям, на это как раз плохо рассчитывают. «Дождись коронации, тогда можно будет просить царя…» (Опять же – Дельвиг).

– Болен ты или нет, мы все больны!..

На расстоянии, правда, и представлялось, что столица больна. А уж литературная – и говорить не приходится. Плетнев хворает – раньше, пишет, никогда не болел, а теперь – на одних пилюлях. Жуковский болен и потому собирается за границу… Гнедич тоже болеет, «доктора говорят, что он может ожидать спасения от весны, а не от них…»

«Гнедич не умрет прежде совершения Илиады – или реку в сердце своем: «Несть Феб!» Ты знаешь, что я пророк!» (Это читалось так: – Пушкин не умрет, пока не кончен «Онегин». Я – пророк. Я – пророк!.. – и вы это знаете!) Кто болен, в конце концов? Литература? Время?.. «Век вывихнут», – как сказал один известный автор. Допросы в Петропавловке – тому свидетельство.

Теперь и… «Карамзин болен! – милый мой, это страшней многого. Ради Бога, успокой меня! не то мне страшно вдвое будет распечатывать газеты!..»

В эти дни – в феврале, марте, апреле – письма Анны Вульф были единственной отрадой его и единственным, чем хотелось поделиться с будущим. В этих письмах его донимали, понимали, любили, ревновали и требовали от него, в свой черед, ревности и взаимности, с ним сводили счеты – но здесь он снова был Пушкин: это представление о нем и о его значимости постепенно стиралось в письмах столичных друзей, у которых можно было вычитать только одно: сиди смирно, не высовывайся, авось пронесет, сами в страхе пребываем!

«Как можете вы, получив от меня письмо, воскликнуть: «Ах, Господи, какое письмо! можно подумать, его писала женщина!» – и тут же бросить его, чтоб читать глупости Нетти… Сестра моя была очень оскорблена этим и, не желая меня огорчать, пишет обо всем Нетти…» (Ну да, он сказал что-то в этом роде, не удержался, прочтя ее письмо, и вовсе у Нетти были не одни глупости!.. Не больше, чем у тебя, милая моя! не больше, чем у тебя! Разве не интересно?.. но, в самом деле – милая, милая!) «Сестра моя» – это, конечно, Зизи. Наябедничала на него. Стоит подумать еще, вставлять ли ее имя в Пятую главу! Нет, он не сердится, грех сердиться на Зизи! – слишком юная… ее безмерно влекут романы и тайны старших. (Что делать?

Его самого влекли. Влекут все еще чужие романы!) Но раздражает! Сейчас ему шьют Нетти. Разве не прелесть?.. Нетти (напомним) находится сейчас не здесь, не в Тригорском, а в Малинниках, вместе с Анной, и они там на досуге дружно обсуждают его. – Он обожал женские письма за полное отсутствие нормальной логики и хоть какой-нибудь иерархии ценностей. Нетти ему никогда не нравилась. Нравилась, но несильно. Привлекательная барышня, и глаза серые (что он считал достоинством), – но уж больно нервическая. Всегда какой-то взвинченный вид. А «трагинервических явлений» он, известно, не терпел, как Онегин. Ощущенье всегда, что у ней сильная мигрень. Глаза такие – мигренные, как бывают у матушки Надежды Осиповны. Так и представляешь себе ее (Нетти) с повязкой на лбу.

«…мы вернемся вместе с Нетти… (подчеркнуто). – Будет неосмотрительно мне возвращаться вместе с ней, но я все же рискну, и надеюсь, у меня окажется достаточно самолюбия, чтобы не сожалеть о вас… Может быть, Нетти сделает вас другим?..»

Какая глупость – просто объедение! Женщины обычно считают, что можно сделать кого-то другим…. Никого, ничего нельзя сделать другим!..