Кстати, что там за «красавец-кузен» стал вертеться возле Анны? И даже смеет возмущаться, что она провела много времени «с таким распутником, как вы»? (То есть с Пушкиным!) Неплохо! Это почти слава. Может, вызвать на дуэль? Было б какое-то разнообразие! И денег не требует – не то, что игра с Великопольским! Которому придется заплатить Второй главой романа. – Экземплярами, конечно. Плетнев пишет к нему, что надо срочно издавать, не то она (Вторая) слишком разошлась в списках. Не знает, что глава проиграна! И если не станут раскупать – черт с ним. В конце концов, все равно – деньги пойдут не ему, а Великопольскому! И убыток Великопольского.
Дуэль! Но сейчас и на такую шалость он не имеет права!
Все-таки он пишет Вульфу в Дерпт: «Получаете ли вы письма от Ан. Ник. – с которой NB мы совершенно помирились перед отъездом…» (Это называется «помирились»!) И не забывает поинтересоваться: «как поживает Вавилонская Блудница Ан. Петр.? Говорят, что Болтин очень счастливо метал против почтенного Ермолая Федоровича». То есть… Некто Болтин «удачно метал» против Ермолая Федоровича Керна – имел очевидный успех у к его жены. Читаете между строк?.. «Мое дело сторона – но что скажете вы?»
Это его тоже продолжало занимать.
Василий Львович Давыдов сказал тогда в Каменке: «Не к немецкому и не к Тугенбунду, а просто к бунту я принадлежу!»
Он был полковник в отставке. Он владел имением – почти три тысячи душ. Имел золотую шпагу за храбрость, Анну 2-й степени на шее и прусский орден. А еще на обеих ногах раны от штыков, на груди – от пики, а на руках – от сабель. А сказал: «просто к бунту принадлежал бы» или «принадлежу». (Может, он это он вынес с войны?) А потом обратил все в шутку. Будто не было никакого разговора о тайном обществе. Александр возмутился тогда…
Александр пытался вспомнить, что он сам сказал, узнав, что это была шутка: про тайные общества.
– Как же так, шутка? Я только что успел подумать, что моя жизнь определилась?! Что она имеет цель! – что-то в этом роде. (А ну, как кто-нибудь из присутствовавших тогда вспомнит эти его слова под воздействием обстоятельств – там, в Петропавловке?!)
– Ай, бхосьте! – картаво отозвался из-за стола старший брат Давыдова, Александр Львович, тоже полковник в отставке, муж прелестной и неверной Аглаи. Он вдруг проснулся. «Всегда довольный сам собой – своим обедом и женой», Аристипп (так звал его Александр) обычно сладко задремывал после обеда и политических разговоров – и просыпался неожиданно.
– Не пехеживайте, Александр! Я тут от них столько наслушался!..
Между прочим, он вполне разделял либеральные взгляды младшего брата, а порой, когда брал речь, – даже превосходил брата смелостью. Но все это его просто не занимало. Палитра его жизни была иной. Краски иные… С тех пор как они вернулись с войны с орденами и саблями за храбрость (оба полковники) – один предался политике со страстью, а другой – просто жизни. И неизвестно, кто из них был прав! Дня за два до того они с Александром вышли из дому и увидели, как жена старшего Давыдова, знаменитая Аглая, удаляется от них к беседке на краю парка с очередным поклонником (с уланом, конечно, молодым, недавно появившимся в имении – приехал погостить, чей-то родственник, сюда многие приезжали, и уланы почему-то все время) и исчезает с ним в беседке – Александр был совсем молодой тогда, он остановился смущенный, разинув рот, – стесняясь при мысли, что подумает муж…
– Не тхевожьтесь, – отмахнулся Аристипп (тем же тоном, каким говорил о тайном обществе). – Жена мне верна! – это звучало величаво. – «И рогоносец величавый – Всегда довольный сам собой, – Своим обедом и женой…» – Толстый полковник отерся платком. Солнце входило в зенит, было жарко – юг. Ну, чем не Аристипп из Кирены? – Александр выглянул в окно – снегу за ночь навалило видимо-невидимо!..
«Когда-то мы увидимся? До той минуты у меня не будет жизни…» – он дочитывал очередное письмо Татьяны.
«Может быть, вас простят – я знаю, что тогда…»
Она не договорила. Она знала, что будет тогда, и он знал. Он уедет.
–
На прогулке, у Савкиной горки, он встретил Алену. Поднял руку – помахать радостно и приветственно. – Не чужая, чай! – Но остановил руку. Алена не то чтоб прошла – просквозила мимо. Прошелестела. Нет, «здравствуйте, барин!» – она все же сказала (пришлось), а поклон был вовсе чужой. Встречной крестьянки. И глазом не повела. Передвинулась, как стрелка часов, тихая, как время. Его время прошло в ее жизни, вот и все. Разве так бывает? Да, должно быть, только так! Де Будри в Лицее твердил им слова Соломона: «Что вы все говорите, что время проходит? Время не девается никуда: это
