Удачные у него самого были дуэли или неудачные, достаточны ли были поводы к ним, чтоб подставлять грудь под пистолет, – но психологию дуэли Александр понимал. Если б Ленский не втянул в дело Зарецкого, все не стоило б выеденного яйца – помирились бы на следующий день. Ну, может, Ленский еще подулся б немного – ревность все-таки, не знаю. Но Онегин…
Получив вызов друга
Конечно, он был «недоволен сам собой», винил себя изрядно…
Вот была главная мысль, в сущности. «Всем сердцем… любя…» Но… «пружина чести», пружина чести! Не проще было и на другой стороне.
«Пружина чести», мать ее так!..
В общем, надо признать, автор подвел двух друзей к самому краю воронки дуэли – на редкость изобретательно!
Он, и впрямь, вдруг заволновался: «Карамзин болен!» Отношения их с самого начала не были просты, и уж точно не укладывались в схемы позднейших идиллических представлений, особенно в романах, посвященных безгрешной, разумеется, и волнуемой одними вдохновеньями жизни «нашего всего». Да, конечно, Карамзин с первого появления юноши-Пушкина на литературном небосклоне озаботился им, явил к нему внимание. Навещал его в Лицее вместе с Вяземским, Жуковским… Однажды даже с молодой женой – чего делать не следовало. Юнец откликнулся своеобразно, и вряд ли у старого мэтра, который был старше своей жены на шестнадцать лет, это могло вызвать лишь снисходительную улыбку. Александр послал записку молодой женщине с приглашением на свиданье. Милейшая Катерина Андреевна на свидание явилась – но вместе с мужем. (Мы об этом имели случай рассказывать уже). Говорят, старый мэтр и его супруга отчитали Александра, а он плакал от раскаяния. Чтоб так говорить, нужно вовсе его не знать. На самом деле, если плакал – то от бешенства! Прибавим: как всякий молодой человек, считавший мужскую неотразимость главным своим достоинством, он был убежден, что мэтр и дальше не мог ему этого простить. Хотя, разумеется, тот быстро все забыл. Были другие причины. Во-первых, надо признать, Александр Пушкин не был истинным «карамзинистом» в толпе литераторов, окружавших Карамзина, восхищенных им и кадивших ему. Но Александр будто нарочно демонстрировал всем – и Карамзину в том числе, свою принадлежность к другому веку и, как всякий юный гений, был еще и убежден, что этот век принадлежит ему. Главное, как-то трудно было спорить с ним – по результатам его деятельности. А Карамзин был писатель истинный и глава литературного направления, к которому принадлежал и Пушкин, и кто такой Пушкин, он понял почти сразу. Это значит, он существовал, как Сальери, когда пришло время Моцарта – и сознавал это. В лице Александра сам век обогнал его, иногда оборачивался на него, плетущегося сзади, строил гримасы и скалил зубы. Дальше пошли расхожденья политические.
