Все знали, что именно Карамзин, воспользовавшись дружбой своей с Екатериной, любимой сестрой императора, и вдовствующей императрицей Марией Федоровной – сумел отговорить Александра I от немедленного проведения в жизнь реформ Сперанского. Что привело к отставке Сперанского, и к позорной ссылке его с обвинением в измене, и к тому, что крестьянский вопрос повис в русской жизни без разрешения еще на пятьдесят лет. Отмена крепостного права была в центре этого вопроса, и она была не только мечтой либералистов, начитавшихся иностранных книг и наглядевшихся иностранных порядков, как говорят даже нынче. Но и собственной, личной мечтой юноши-наследника, когда он шел к власти. После отказа от реформ и предательства им Сперанского Александр I был уже другим… и лишь временами вспыхивала в нем прежняя мысль, но он ее гасил. Он правил в стране, где политикой считается представление, что
Но молодые остановились почему-то на предисловии, верней, на посвящении Александру I: «История народа принадлежит Царю». Что делать! Он так думал! «Нет! История принадлежит Народу!» – неистовствовал пылкий Никита Муравьев в доме Екатерины Федоровны Муравьевой на Фонтанке, где на втором этаже жили Карамзины.
Александр вспоминал не раз, как однажды за столом они придумали игру… Сочинили пародию на историю Карамзина, переложив его стилем первые главы из Тита Ливия…
Все надрывались от хохота, когда зачитывалось вслух, что римляне времен Тарквиния (того самого, кстати, кто натолкнул потом Александра на тему «Нулина») «не понимали
Конечно, их возмущало… «Всякое гражданское общество, веками утвержденное, есть святыня для добрых граждан, – уверял Карамзин, – и в самом несовершеннейшем надобно удивляться чудесной гармонии, благоустройству, порядку…» – Александр взял в Тригорском, в библиотеке, том «Писем русского путешественника» и листал с удовольствием, перечитывая отдельные куски… Карамзин оказался одним из первых российских свидетелей Французской революции, начала ее… «Один Маркиз, который был некогда осыпан Королевскими милостями, играет теперь не последнюю ролю среди неприятелей Двора». (Слова
Никита Муравьев с издевкой зачитывал комментарий Карамзина к эпизоду: «Но помнит ли Маркиз историю Греции и Рима? помнит ли цикуту и скалу Тарпейскую? Народ есть острое железо, которым играть опасно… а революция – отверстый гроб для добродетели и – самого злодейства», – и ответствовал с гордостью: «Да, вероятно… добродетельный революционер может погибнуть, но само отрицание (революции) – мерзкая мораль!»
Карамзин отмалчивался или отругивался: «Все противники самодержавия сами несут его в своей крови и в лимфе!»
Однажды Александр бросил Карамзину: «Итак, вы предпочитаете рабство свободе!»
Карамзин разгневался и накричал на него, назвав своим клеветником. После, поостыв, добавил миролюбиво: «Сегодня вы сказали на меня то, что ни Шихматов, ни Кутузов на меня не говорили». Поименованные были в самом деле его враги. А потом Карамзин был, конечно, в трудном положении… С переездом из Москвы он утратил весь свой всегдашний круг друзей (кроме письменной связи, конечно) – и оказался в плену другого поколения… А эти вынесли из войны свое понимание мира.
Незадолго до того, как Александра «попросили» уехать на юг, Вяземский познакомил его с письмом своей единокровной сестры, которая была той самой Екатериной Андреевной, женой Карамзина…
Она писала брату что-то вроде: «Кто знает, дорогой князь Петр… может быть, наступит время, когда, живя в одном городе, вы уж не захотите встречаться с нами, ибо для вас, либералов, не свойственно быть еще и терпимыми».
В приписке Карамзин добавлял, что «либеральные оказываются не либеральны даже в разговорах». Что было правдой, между прочим! После этого Вяземский повел атаку на всю братию, что надо перестать травить старика. Старику было в ту пору, в 20-м, 54 года… Пушкину 20… Ну, где тут понять друг друга?
