Возвращение в Михайловское полностью

Правда, к этому времени спор уже сам собой начал стихать. Выдав в свет 9-й том «Истории» – трагедию России времен Ивана Грозного, Карамзин искупил все грехи своей любви к власти. Он рассказал об ужасе хвалимого им самодержавства, если на престол восходит злодей и губит свой народ. «История злопамятнее народа». Он сразу стал «русским Тацитом» – даже для самых непримиримых.

«Карамзин отстранил меня, глубоко оскорбив и мое честолюбие, и мою сердечную к нему привязанность!..» Так часто думал Александр и вряд ли был совсем далек от истины. Карамзин, мягко скажем, не принимал его. Полагал, что юноша губит себя своим вольнодумством и прекрасными, но скверными нравственно стихами. Впрочем, поначалу Александра предупреждали на этот счет и самые отчаянные либералы. Николай Тургенев, например. А Карамзин должен был найти в себе силы, чтоб соединить в душе – любовь к Литературе и раздражение или неприязнь лично к Пушкину. Он и соединял – весьма успешно – выручал, где мог, хоть это занятие было не по нему. Но и отчитывал порядком, случалось.

Сегодня Александр лучше понимал старика. Прошло почти шесть лет с их последней встречи. Он сам уже почувствовал горький вкус Истории – работая над «Борисом». И как нельзя в ней окончательно все понять и всех приговорить к должному.

Он вспоминал, как в юности, в Царском селе, посещал Карамзиных, и это воспоминание было ему приятно. Тогда он часто заставал мэтра за письменным столом. Входил в кабинет, а тот сидит, ссутулившись, странно выдвинув подбородок к листу бумаги на столе. Будто хочет догнать собственную мысль или сам стать ею.

Слух был, что Карамзин со Сперанским в четыре руки писали Манифест о восшествии на престол Николая I. (Интересное сочетание, правда? Или это неплохо? И определит как-то будущее царствование? Не Аракчеева же пригласил все-таки. И не Фотия?.. Сперанского с Карамзиным!) До Прасковьи Александровны дошел слух еще (ей кто-то писал из столицы), что Карамзин простудился именно в день 14 декабря. Не мог заставить себя уйти с улиц, потрясенных мятежом. И с тех пор никак не оправится.

«Недаром многих дней – Свидетелем Господь меня поставил – И книжному искусству вразумил…» Последний Летописец хотел быть непосредственным Свидетелем Истории.

Александр боялся откровенно, что будет, если умрет Карамзин. Единственное лицо, близкое по-настоящему сегодня – и к Власти, и к Совести.

Казалось, болезнь, поразившая Карамзина в эти дни, несет какой-то смысл. Более общий. Ничего не понятно, что произошло, происходит, может произойти. Это – опровержение его книг или их продолжение?

– И не может Карамзин – сам не думать об этом!

– Нет, кажется, все не так плохо. Он собирается за границу года на два. Отправляется морем в Бордо, еще куда-то далее. Потом во Флоренцию!..

Александр умел успокаивать себя.

Анна Вульф писала ему: «Вы можете не тревожиться относительно кузена, моя холодность оттолкнула его, ему же появился другой соперник… это некто Анреп, пробывший здесь всего несколько дней…»

– Не тот ли Анреп, что вился возле покойной Пономаревой?.. Делии Дельвига и Дориды Баратынского. Или наоборот: Дориды Дельвига и Делии Баратынского?.. Фамилия Анреп – редкая. «О, этот человек превосходит даже вас (очень приятно!) своей предприимчивостью… (интересно, что это значит?) Мы много беседовали о вас. Он, к удивлению моему, произнес даже некоторые из ваших фраз, напр., “Вы слишком умны, чтобы иметь предрассудки”». Его начинало это раздражать. Правда! Но все кончалось, как обычно: «Однако, не опасайтесь ничего. Я не испытываю к нему никакого чувства…»

И завершалось тем же: любите меня!

Покуда он сносит все это спокойно. Но когда-нибудь может вспомнить вдруг… в не самую подходящую минуту! – про Анрепа.

– Кстати, похоже, Баратынский женится. Боюсь за его ум. Законная… род теплой шапки с ушами. Голова вся в нее уходит.

Он снова перечитывал отдельные страницы «Писем» Карамзина. Там было очень смешно: «Сколько раз я бывал в Булонском лесу и не видел славной Безделки. Вы догадываетесь, что я говорю о Булонском увеселительном доме графа Д’Артуа. («Безделки». Так написали про книгу его стихотворений. Славно! Может быть, может быть!..) На картинах улыбается Любовь, а в алькове кроются Восторги… Не смею взглянуть на постелю…» – Бедная Екатерина Андреевна! Скромный муж – это невесело вовсе!

– Как вспомню лондонские паровые дороги, парижские театры и бордели!..