– Как тебе сказать…
В этом вопросе у Соскэ не было собственного мнения, и он мог лишь прислушиваться к чужому: мало – значит, мало. В общем, он готов был продать ширму за любую цену, только бы нашелся покупатель. Как-то он вычитал в газете, будто старинные картины и произведения каллиграфического искусства нынче в цене. «Мне бы хоть одну такую вещь», – с завистью подумал он, но тут же примирился с мыслью, что ничего подобного у него никогда не будет.
– Цена зависит и от того, кто продает, и от того, кто покупает. Я, например, не сумел бы дорого продать даже самую знаменитую картину. И все же семь или восемь иен за ширму, пожалуй, слишком мало.
Из слов Соскэ получалось, что и ширма хороша, и старьевщик знает толк в делах, только сам он ни к чему не способен. О-Ёнэ слегка огорчилась и больше не упоминала о ширме.
На следующий день Соскэ поговорил кое с кем из сослуживцев. Все в один голос заявили, что за такую цену ширму отдавать нельзя. Но никто не вызвался ему помочь, даже не посоветовал, как поступить, чтобы не попасть впросак. И Соскэ понял: либо придется продать ширму старьевщику, либо пусть по-прежнему загромождает гостиную. И Соскэ перенес ширму в гостиную. Но тут явился старьевщик и предложил за нее уже пятнадцать иен. Супруги решили повременить с продажей. Лавочник снова пришел, но О-Ёнэ опять ему отказала, уже просто из интереса. В четвертый раз старьевщик привел с собой какого-то человека. Они пошептались и предложили тридцать пять иен. Супруги наконец согласились.
Криптомерии в храме Эммёдзи стали багрово-красными, словно подгорели. В погожие дни на горизонте белела зубчатая линия гор. Во всем чувствовались приметы зимы. Выкрики торговца вареными бобами, который ранним утром непременно проходил мимо их дома, напоминали об инее на черепичной крыше. И Соскэ, лежа в постели и прислушиваясь к его голосу, думал о том, что вот опять наступили холода. Хлопоча на кухне, О-Ёнэ молила судьбу, чтобы в нынешнем году вода в кране снова не замерзла. Все вечера муж и жена проводили у котацу, с сожалением вспоминая Хиросиму и Фукуоку, где почти не бывает зимы.
– Мы точь-в-точь как старики Хонда, – засмеялась О-Ёнэ. Эти Хонда были их соседями по двору и тоже снимали дом у Сакаи. Они держали одну-единственную служанку и жили тихо, как мыши. Лишь изредка, сидя в столовой за шитьем, О-Ёнэ слышала, как старуха Хонда зовет своего мужа: «Дед!» Встречаясь у ворот, О-Ёнэ и супруги Хонда вежливо здоровались, перебрасывались несколькими фразами о погоде, звали друг друга поболтать, тем дело и ограничивалось. И то немногое, что О-Ёнэ о них знала, она слышала от торговцев, которые ей рассказали, что у стариков есть сын, что он вроде бы важный чиновник, служит в канцелярии генерал-губернатора в Корее, ежемесячно высылает им деньги, и живут они потому безбедно.
– Дед по-прежнему возится со своими растениями?
– Видно, перестал, ведь холодно уже. Горшки с карликовыми растениями он поместил под галерею, чтобы не замерзли.
Разговор переключился на хозяина дома, Сакаи. Сам он и вся его семья, на взгляд Соскэ и О-Ёнэ, были, не в пример Хонда, на редкость шумными и веселыми. В саду стало по-осеннему уныло, и ребятишки теперь туда не прибегали. Зато не проходило вечера, чтобы из хозяйского дома не доносились звуки рояля, а с той стороны, где была кухня, – громкий смех не то служанки, не то еще кого-то, который Соскэ и О-Ёнэ часто слышали, сидя у себя в столовой.
– Интересно, чем, собственно, занят наш хозяин? – время от времени спрашивал Соскэ у О-Ёнэ. И она неизменно отвечала:
– Думаю, что ничем, просто живет в свое удовольствие. Ведь у него и земля, и дома.
В подробности Соскэ никогда не вдавался, и на этом разговор заканчивался. В былые времена, когда Соскэ ушел из университета, его так и подмывало бросить в лицо людям преуспевающим и высокомерным: «Погодите, я еще потягаюсь с вами!» Позднее воинственность сменилась ненавистью. Но в последнее время ненависть уступила место равнодушию. «Все люди разные, – рассуждал Соскэ, – у каждого своя судьба, свои интересы, своя жизнь». И спрашивал он о ком-нибудь, только если приходилось к слову, считая обременительным излишнее любопытство. Все это можно было сказать и об О-Ёнэ. Но в этот вечер, вопреки обыкновению, она сообщила о Сакаи некоторые подробности. Таким образом Соскэ узнал, что хозяину что-то около сорока, что усов он не носит, что музицирует его старшая дочь лет тринадцати, а чужим детям, которые приходят поиграть, не разрешают даже покачаться на качелях.
– Это почему же?
– Не знаю, видно, боятся, как бы не сломались. Все от скупости.
Соскэ рассмеялся. Просто удивительно! А ведь на кровельщика не скупится, стоит лишь сказать, что протекает крыша. И садовнику тотчас же велит подправить живую изгородь, если пожалуешься, что она чуть-чуть подгнила.
