В эту ночь Соскэ спал сном праведника. Ему не снились ни цветочные горшки Хонда, ни хозяйские качели. Лег он спать в половине одиннадцатого и сразу захрапел – сказалась усталость многих дней. Часто страдавшая головной болью О-Ёнэ мучилась бессонницей. Она то и дело открывала глаза, оглядывая полутемную комнату. В нише светился слабый огонек – супруги обычно оставляли лампу на ночь, лишь поместив ее в нишу и прикрутив фитиль.
О-Ёнэ беспокойно ворочалась в постели, каждый раз поправляя подушку, с которой сползало вниз плечо. В конце концов она легла на живот, оперлась на локти и некоторое время смотрела на мужа. Затем встала, накинула сложенное в ногах кимоно и взяла из ниши лампу.
– Послушай, проснись, – склонившись, окликнула она мужа. Храпеть Соскэ перестал, но по-прежнему спал глубоким сном. О-Ёнэ вышла в столовую. При слабом свете лампы, которую она держала в руке, тускло блеснуло металлическое колечко шкафа. О-Ёнэ прошла в черную от копоти кухню, где лишь белели сёдзи. Некоторое время она неподвижно стояла на холоде, затем тихонько отодвинула перегородку в комнате служанки и увидела, что та спит, словно крот, завернувшись в одеяло какой-то невообразимой расцветки. В тоскливой пустоте маленькой комнаты, куда О-Ёнэ следом заглянула, поблескивало зеркало, вызывая суеверный страх.
О-Ёнэ обошла весь дом, убедилась, что все в порядке, вернулась и легла в постель. Через несколько минут она наконец уснула. Но вскоре снова открыла глаза. Ей почудился какой-то глухой стук у изголовья. Приподнявшись, она стала слушать и, подумав, решила, что с обрыва за домом что-то упало прямо к галерее комнаты, где они спят. Ничего другого быть не могло. Но она слышала это сквозь сон или уже после? О-Ёнэ стало как-то не по себе. Она дернула край одеяла и уже настойчивее стала будить мужа. Она так его трясла, приговаривая: «Проснись, пожалуйста», – что он наконец открыл глаза, еще полусонный пробормотал: «Ладно, ладно» – и сел в постели. Тогда О-Ёнэ шепотом рассказала ему о своих страхах.
– Только стукнуло, и все?
– Да, вот прямо сейчас.
Они замерли, прислушиваясь. Вокруг было тихо.
– Холодно, – сказал Соскэ, накинул на халат хаори, вышел на галерею и отодвинул ставень. Но ничего, кроме сплошной тьмы, не увидел, лишь ощутил, как веет снаружи холодом. Он быстро задвинул ставень и, вернувшись, залез под одеяло.
– Все тихо. Тебе, наверно, приснилось.
Но О-Ёнэ продолжала утверждать, что совершенно отчетливо слышала шум над головой. Соскэ повернулся к жене:
– У тебя нервы не в порядке. Надо что-то предпринять против бессонницы и дать отдых голове.
Часы в соседней комнате пробили два, прервав их разговор. Ночная тишина, казалось, стала еще более глубокой. Теперь уже и Соскэ совсем расхотелось спать.
– Беззаботный ты все же человек, – заметила О-Ёнэ, – не успеешь лечь, как тут же засыпаешь.
– При чем тут беззаботный! Просто я сильно устаю, вот и сплю крепко.
И будто в подтверждение этих слов Соскэ опять уснул, в то время как О-Ёнэ продолжала беспокойно ворочаться в постели. По улице проехала тележка. С некоторых пор грохот колес на рассвете стал будить О-Ёнэ, и она удивлялась, что так быстро наступило утро. Это бывало, как О-Ёнэ установила, в определенное время, и она решила, что проезжает всегда одна и та же тележка. Хозяин ее, видимо, спешил развезти молоко или какой-нибудь другой товар, и О-Ёнэ успокаивалась, заслышав знакомый звук, потому что знала, что уже наступило утро и соседи принялись каждый за свое дело. Между тем где-то закудахтали куры, кто-то прошел по улице, громко стуча гэта. Отодвинув перегородку, вышла из своей комнаты Киё и прошла в столовую, наверно, посмотреть на часы. В это время часть комнаты, где помещалась постель, погрузилась в темноту, в лампе, наверно, выгорел керосин. Лишь через щель в фусума проникал лучик света от лампы, которую держала Киё.
– Это ты, Киё? – окликнула служанку О-Ёнэ.
Через полчаса после Киё поднялась и О-Ёнэ. А еще через полчаса встал наконец и Соскэ. В обычные дни О-Ёнэ будила его словами: «Вставай, уже пора». А по воскресеньям и долгожданным праздникам вместо «пора» говорила «пожалуйста». Но сегодняшняя ночь оставила у О-Ёнэ какой-то неприятный осадок, и она не пришла, как обычно, будить мужа. Он сам встал и сразу открыл ставни, выходящие во внутренний дворик.
В легкой морозной дымке бамбук словно замер, окрашенный сверху лучами утреннего солнца. Иней постепенно таял. Соскэ несколько удивился, заметив, что сухая трава в том месте, где склон круто шел вверх, выдернута и виднеется красная глина. Земля у самой галереи, где сейчас стоял Соскэ, была словно бы вытоптана. Уж не свалилась ли сюда с обрыва какая-нибудь собака? Нет, даже самая большая собака не разломала бы ледяную корку.
Соскэ прошел через комнаты и, надев гэта, спустился в сад. В конце галереи, у входа во внутренний дворик, стояла уборная, и крохотный садик казался еще теснее. Соскэ всякий раз потешался над О-Ёнэ, когда она предупреждала уборщика нечистот:
– Пожалуйста, осторожней, у нас здесь просто повернуться негде.
