Узкая дорожка вела прямо к кухне. Прежде здесь была живая изгородь из кустов криптомерии, редкая, наполовину засохшая, она отделяла этот сад от соседнего. Но совсем недавно хозяин заменил ее дощатым забором. Солнце сюда почти не проникало, во время дождя из водостока стекала вода, и благодаря этому летом густо разрасталась бегония. Листья ее так густо переплетались между собой, что даже трудно было пройти. В первое время после переезда сюда Соскэ и О-Ёнэ не могли налюбоваться этим уголком. Бегония пережила и криптомериевую изгородь, и старого хозяина, и продолжала пускать побеги, как только становилось тепло. Глядя на нее, О-Ёнэ всегда восхищалась:
– Какая все же прелесть!
Именно сюда и пришел Соскэ, ступая по инею, и в том месте, куда не проникало солнце, остановился как вкопанный. На дорожке, прямо у него под ногами лежала черная лакированная шкатулка с росписью. Причем не валялась, а стояла аккуратно, будто ее специально принесли сюда. Только крышка, внутри оклеенная узорчатой бумагой, была несколько в стороне, футах в двух-трех, и казалась прибитой к изгороди. Рядом валялись в беспорядке письма и записки. Одно письмо, сравнительно длинное, лежало наполовину развернутое, с измятым краем. Подойдя ближе, Соскэ невольно усмехнулся: письмо было выпачкано нечистотами.
Собрав в облепленную грязью и инеем шкатулку разбросанные по земле бумаги, Соскэ принес ее на кухню и позвал Киё. Передав ей шкатулку, Соскэ сказал:
– Положи пока вон туда.
Киё с недоумением поглядела на Соскэ. О-Ёнэ в это время подметала в комнатах. Сунув руки в карманы, Соскэ прошел от входа в дом до ворот, но ничего особенного не обнаружил. Он вернулся назад, расположился на своем обычном месте в столовой у хибати и спустя некоторое время позвал О-Ёнэ.
– Куда это ты ходил, едва встав с постели? – спросила О-Ёнэ, входя в столовую.
– Хотел узнать, что за шум ты слыхала ночью. И выяснил, что тебе не померещилось. Это был вор, он спрыгнул к нам во двор из хозяйского сада. У нас на дорожке валялась шкатулка, а вокруг разные письма и бумаги.
Соскэ вынул из шкатулки и показал О-Ёнэ несколько писем с адресом Сакаи на конвертах.
– Может быть, хозяина обокрали? – испуганно предположила О-Ёнэ.
– Возможно, – ответил Соскэ, сложив на груди руки.
Тут супруги решили, что пора завтракать, и оставили шкатулку в покое, однако за едой продолжали разговор о ночном происшествии, которое, к радости О-Ёнэ, не явилось плодом ее воображения. Соскэ же, напротив, был доволен тем, что ничего не слышит, когда спит, и хоть ночью может отдохнуть.
– Нашел, чем хвалиться, – сказала О-Ёнэ. – А если бы к нам залез вор?
– Не бойся, к таким, как мы, не полезут!
Тут из кухни выглянула Киё.
– Хорошо, что не к нам залезли, а к Сакаи-сан, ведь могли украсть новое пальто хозяина.
От такой прямолинейности Соскэ и О-Ёнэ даже опешили.
После завтрака оставалось еще довольно много времени, и до ухода на службу Соскэ решил собственноручно отнести шкатулку Сакаи, поскольку был уверен, что в доме там переполох. Рисунок на шкатулке, хоть она и была покрыта лаком, представлял собой всего-навсего шестигранник, нанесенный золотом, и стоить очень дорого такая вещь, разумеется, не могла. О-Ёнэ завернула ее в шелковую салфетку, связав крест-накрест концы узлами, поскольку шкатулка в ней едва уместилась. Сверток имел вид сувенирной коробки конфет.
Стоявший на пригорке дом Сакаи находился как раз против окна гостиной Соскэ, но, чтобы попасть туда, надо было пройти с полквартала, подняться по склону и пройти те же полквартала назад вдоль живой изгороди из аккуратно высаженных кустов фотинии. Основание изгороди было выложено камнем, присыпанным сверху землей, и обложено дерном. Войдя в садик перед домом, Соскэ удивился царившей там тишине. Он подошел к дверям с матовым стеклом, позвонил раз, другой, но на звонок никто не вышел, и Соскэ волей-неволей пришлось идти к черному ходу. Двери с матовым стеклом были и там закрыты, лишь изнутри доносился стук посуды. Соскэ отодвинул дверь и поздоровался со служанкой, сидевшей на корточках перед переносной газовой плитой.
– Это, наверно, ваша вещь, – сказал Соскэ, передавая служанке шкатулку. – Нынешним утром я нашел ее у себя за домом и вот принес.
– Очень вам благодарны, – сказала служанка, подошла ко входу в кухню и позвала какую-то женщину, видимо, горничную. Тихонько объяснив, в чем дело, служанка отдала ей шкатулку, которую горничная, скользнув взглядом по Соскэ, унесла в комнаты. Потом прибежала круглолицая большеглазая девочка лет тринадцати, вероятно, с младшей сестренкой, обе с одинаковыми бантами в волосах. Они заглянули в кухню и почти одновременно шепотом проговорили: «Вор». Соскэ же, решив, что покончил с делом, собрался уходить, сказав лишь:
– Значит, шкатулка ваша.
Но служанка ничего не знала и молчала в растерянности.
– Ну, я пойду, – сказал Соскэ, но в этот момент пришла горничная и, вежливо кланяясь, сказала:
– Пожалуйста, пройдите в комнаты.
