Когда на следующий день, возвращаясь со службы, Соскэ сошел с трамвая и проходил мимо лавки старьевщика в переулке, он вдруг увидел знакомую накидку с выдровым воротником и профиль Сакаи, о чем-то беседовавшего с лавочником.
– О, добрый вечер, – радушно окликнул он Соскэ. – Вы домой?
И Соскэ пришлось быть любезным. Он замедлил шаг и снял шляпу. Сакаи решительно вышел из лавки, всем своим видом показывая, что покончил с делами.
– Что-нибудь купили? – поинтересовался Соскэ.
– Да нет, просто так заходил.
Они пошли рядом по направлению к дому.
– Ну и хитер, скажу я вам, этот старик, – заметил Сакаи, пройдя с десяток шагов. – Хотел всучить мне подделку под Кадзана[17], я и отругал его за это.
Соскэ про себя отметил, что, как и все люди, располагающие временем и к тому же деньгами, Сакаи увлекается коллекционированием старинных картин. Знал бы, показал бы ему ширму Хоицу, прежде чем ее продать.
– А что, – спросил Соскэ, – старик знает толк в таких вещах?
– Да где там? Он вообще ни в чем не смыслит, не говоря уже об искусстве. Стоит лишь взглянуть на его лавку, и это сразу можно понять. Ни одной антикварной вещи! Ничего похожего. Да и чему тут удивляться. Ведь совсем недавно он был простым тряпичником.
Сакаи все до мельчайших подробностей знал про хозяина лавки. Как-то Соскэ от зеленщика слышал, будто при правительстве сёгуна дом Сакаи был в этой округе самым старинным и всех членов его семьи величали не иначе как «ваша милость». Еще зеленщик рассказывал, будто после крушения сёгуната Сакаи то ли не уехал вместе с последним сёгуном в Сумпу[18], то ли уехал, но потом снова вернулся, это Соскэ запамятовал.
– В детстве он был озорной, первый среди мальчишек драчун. – Сакаи даже вспомнил о далеком прошлом, когда оба они были детьми.
Соскэ полюбопытствовал, как это вдруг получилось, что хозяин лавки вознамерился продать подделку. Сакаи рассмеялся и стал объяснять:
– Видите ли, еще мой отец ему покровительствовал, и теперь он время от времени приносит разные вещи, в которых мало что смыслит, но старается сбыть подороже. Словом, не так-то легко с ним иметь дело. К тому же совсем недавно я купил у него ширму Хоицу, так что теперь он совсем возгордился…
Соскэ оторопел, но перебивать Сакаи не решился и промолчал. А Сакаи продолжал говорить о том, что после этого случая с ширмой лавочник вошел во вкус и часто приносит картины и произведения каллиграфического искусства, толку в которых сам не знает. А однажды он принял чашку, сделанную в Осака, за подлинную «кориаки»[19] и выставил ее как ценность.
– В общем, у него только и можно купить что кухонный столик или чайник, – заключил Сакаи.
Между тем они подошли к тому месту, где Сакаи надо было свернуть направо, а Соскэ – спуститься вниз. Соскэ хотелось поподробней расспросить о ширме, но он счел для себя неловким идти дальше за Сакаи и простился, спросив лишь:
– Можно мне на днях зайти к вам?
– Милости прошу, – последовал ответ.
День выдался безветренный, время от времени даже выглядывало солнце, но О-Ёнэ считала, что дома очень холодно, и в ожидании мужа поставила посреди гостиной котацу, согревая на нем кимоно Соскэ. Это она впервые за нынешнюю зиму развела огонь в котацу днем. Вечерами она уже давно обогревала дом, только котацу ставила обычно в маленькой комнате.
– Что это ты вдруг поставила котацу посреди гостиной? – спросил Соскэ.
– Ничего, – ответила О-Ёнэ, – ведь мы гостей не ждем. А в маленькой комнате неудобно. Там же Короку.
До сих пор Соскэ как-то не ощущал присутствия брата в доме. Жена помогла ему надеть поверх рубашки кимоно. Завязывая оби, Соскэ заметил:
– Холодно в этих краях. Единственное спасенье – котацу.
Маленькая комната, которую отвели Короку, хоть и не блистала новизной татами, зато выходила на юг и восток и была самой теплой в доме.
Отпив из чашки налитого ему О-Ёнэ горячего чая, Соскэ спросил:
– Где Короку?
Короку был дома, но не подавал признаков жизни. О-Ёнэ встала, чтобы его позвать, но Соскэ сказал, что незачем, и залез под одеяло, которым был накрыт котацу. Близились сумерки, и в гостиной, одной стороной обращенной к обрыву, царил полумрак. Соскэ лежал, подложив руку под голову, ни о чем не думая, и глядел перед собой. О-Ёнэ и Киё что-то делали на кухне, но доносившиеся оттуда звуки Соскэ воспринимал как совершенно посторонние, не имеющие к нему никакого отношения. В сумраке лишь смутно белели сёдзи. Соскэ лежал тихо, не шевелясь, даже не крикнул, чтобы принесли лампу.
Когда же наконец он вышел в столовую ужинать, появился и Короку и сел напротив брата. О-Ёнэ поспешно встала из-за стола, сказав, что за хлопотами совсем забыла закрыть ставни в гостиной. Соскэ подумал, что это следовало сделать Короку, так же, например, как и зажечь лампу, но промолчал, решив, что, пожалуй, неудобно делать замечания человеку, который совсем недавно у них поселился.
