- Это значит, что ты на самом деле не можешь нас остановить! - поддразнила Холлика.
Они оба почувствовали паузу. Меч Холлики внезапно со звоном упал на равнину. Она не успела подхватить его. Лошади навострили уши и вскинули головы, почувствовав перемену.
- Что это, что это? - пробормотал себе под нос Вандиен и внезапно понял. Лимбрет больше не прислушивался к ним, вообще не обращал внимания; его мысли и воля были отстранены.
Холлика уставилась на гладкий бок Лимбрета. Как ее меч удержался, если на нем даже не было зазубрин? Она пожала плечами и осторожно наклонилась, чтобы поднять свое оружие. Она вложила его в ножны и посмотрела на Вандиена, ожидая редкой встречи глазами.
- Ты действительно думаешь, что это не помешает нам следовать за Ки? - серьезно спросил он ее.
- Какая разница? - ответила она типично брурджианским тоном. - Думать, чувствовать, гадать, - пробормотала она себе под нос, раздувая ноздри. Она поймала лошадь, когда Вандиен забирался обратно на сиденье фургона. Они поехали дальше. Для них здесь больше ничего не было; Лимбреты ушли, словно эти каменные тела вовсе не были местом их обитания. Долина казалась пустой, как могила, а сами Лимбреты - памятниками забытым волшебникам.
Холлика пришпорила лошадь.
- Прежде чем ты спросишь, - неохотно бросила она через плечо. - Отсюда есть только одна дорога. Мы вполне можем последовать ей, потому что ромнийская дура так и сделала. Пойдем, ладно?
Вздохнув, Вандиен хлопнул поводьями по широким серым спинам впереди себя. Он не мог подавить ноющее чувство, что здесь должно было произойти что-то большее. Лимбреты должны были сказать ему больше, должны были сделать больше, быть больше. Но их внимание было обращено в другое место, они прислушивались к голосам, которые он не надеялся услышать. Мрачный страх навис над ним и глумился над ним более жестоко, чем брурджанка. Он больше не чувствовал, что его жизнь принадлежит ему; он стал фишкой на игровом столе. Видение, данное ему Лимбретами, все еще влияло на его мысли, и у него было ужасное предчувствие, что, когда он найдет Ки, она тоже поймет, насколько они оба ничтожны. Какое ей дело? Он наблюдал, как прямая спина Холлики перед ним размеренно поднимается и опускается в такт шагам ее лошади, и завидовал ее стоицизму.
Кери попыталась тихонько поерзать на своем мягком троне, но даже легкий шорох ее одежды по расшитым подушкам заставил Рибеке вздрогнуть. Кери замерла, проклиная себя за то, что нарушила концентрацию другой Заклинательницы Ветров. Как та, кому доверили говорящее яйцо, она знала, как болезненно обостряются все чувства у того, кто им пользуется. У нее вырвался тихий вздох, когда она возобновила свое долгое бдение.
Она оставила приказ своим послушницам, чтобы их не беспокоили, какой бы кризис ни назревал, пока Кери сама не подойдет к двери и не прикажет иное. Все ее служанки были распущены; уроки на этот день отменили. Комната выглядела пустой без ее учениц в белых одеждах; опустевшие ткацкие станки были увешаны наполовину законченными гобеленами, а книги лежали заброшенными кучами на длинных столах-козлах; не было и группы маленьких Заклинательниц в белых одеждах, которые обычно толпились у ее ног, чтобы учить ноты и буквы и выполнять ее поручения. Она сожалела о том, что прервала их рутину, но это было необходимо, по крайней мере, так сказала Рибеке, и она была склонна верить. Даже так. Она тщетно проглотила комок беспокойства в горле. Если бы их поймали; если бы когда-нибудь просочился слух, что она одолжила другому говорящее яйцо, вверенное ее попечению; если бы Рибеке была неуклюжей или неумелой и повредила чувствительный маленький организм; Кери закрыла глаза, отгоняя видения катастрофы. Беспокойство ничего не дало. Высший Совет узнает, что она большую часть дня провела наедине с Рибеке; это вызовет достаточно гнева и вопросов помимо одолженного яйца.
