Карим-бхай застыл как вкопанный в разгар своего злополучного подхода к пиршественному столу. На лбу у него крупными каплями выступил пот. Амир легко мог представить, что под джиббой у его товарища дело обстоит еще хуже. Непривычную и серьезную на фоне веселящихся гостей фигуру представлял собой Карим-бхай – не столько успевший отпить вино из бокала, сколько расплескавший его. Глаза у него округлились и остановились на перебирающих струны пальцах Девайяни, потом встретились с лучистым взглядом Орбалуна, лихорадочными жестами предлагавшего ему подняться на помост.
Девайяни, годившаяся Карим-бхаю в дочери, закончила песню спиральным крещендо, открыла глаза и посмотрела на Карим-бхая – а тот приближался к ней с видом приговоренного к повешению.
Если происходящее должно было служить для развлечения, то Амир не видел, в чем соль. В глубине души он радовался за Карим-бхая – восседать рядом с великой устад. В Чаше он до конца жизни не устанет рассказывать об этом событии. С другой стороны, если Орбалун намеревался тем самым достичь сегодня на празднике заветной своей цели, Амир никак не мог понять, в чем расчет. Он завертел головой, выглядывая Калей, но та растворилась без следа.
Карим-бхай кое-как взошел на сцену и плюхнулся на расшитый диван рядом с Девайяни и ее ситаром. Все разговоры смолкли, и каждый шаг, который делал Амир в своих новых чаппалах, громом отдавался у него в ушах. Девайяни еще раз провела пальцами по струнам и коротко кивнула Карим-бхаю. Нежная, звучная мелодия вылетела из ситара и поплыла по дворцовому залу. На миг создалось впечатление, что Карим-бхай не более чем зритель, ухитрившийся захватить лучшее место рядом с великой устад. Пальцы Девайяни бегали по ситару, играя с ладами и с легкостью щипая струны, на губах ее появилась улыбка, а голова начала покачиваться в такт музыке.
Затем, к вящему удивлению и гордости Амира, Карим-бхай подхватил мелодию, взяв собственный ритм, и гортанным голосом начал петь.
Все эти годы Амир слушал пение Карим-бхая, пока они валялись на крыше одного из многочисленных чоулов[64] в Чаше или сидя у костра во время празднеств, когда танцуют бабушки. Тот исполнял старинные песни, которым научили его предки, но в Чаше они быстро забывались, сменяясь пьяными песнями на верандах и музыкой на лестницах. Голос Карим-бхая на фоне крика петухов и беспрестанного гомона чашников неизменно звучал надрывно, как если бы пытался вырваться из тягучей рутины жизни в Чаше. Но при всем старании посторонние шумы всегда его одолевали.
Теперь эти оковы спали. В тандеме с издаваемым ситаром нотами, преодолевая постепенно собственные робость и непривычку слышать себя, голос Карим-бхая воспарил. Он исполнял старейшую из песен Ралухи, а точнее, Чаши – «Дуновение шафрановой бури».
Это было волшебно. Даже если дальше все пойдет не так, как надо, Амир знал, что, проходя через Врата и ступая на каменную площадку, он навсегда унесет в себе этот краткий добрый миг.
Впрочем, помимо Девайяни и Орбалуна, лишь немногие лица в толпе выражали хоть какое-то подобие удовольствия и одобрение. Поглощенный музыкой, Амир подмечал, как лбы знатных слушателей хмурятся, а губы недовольно поджимаются. Им не нравилось видеть человека из вратокасты на сцене вместе с устадом, а уж тем более с самой великой устад. Карим-бхай был в их представлении одним из тех, кто несет с рождения карму грехов прежней жизни и кому положено жить в стороне от обычных людей, искупая прошлое трудом и страданиями. Одним из тех, кого нельзя касаться и нельзя дозволять касаний.
– Наслаждаешься минутой славы, да? – произнес голос за спиной у Амира.
Он повернулся и увидел Хасмина, который подошел и встал за ним. Глаза човкидара бегло скользнули по сцене и переместились туда, где стоял Орбалун, держа за руку Харини.
Затем эти двое обменялись взглядом, полным взаимной неприязни. В эти два дня жизнь Хасмина состояла из одних неприятностей. Его заставили брататься с чашниками, его заковывали в цепи пираты, его били по лицу, а теперь ему приходилось смотреть, как Карим-бхай восседает на почетном месте рядом с великой устад и распевает в свое удовольствие. Как долго еще способен Хасмин накапливать это все в себе – до тех пор, пока плотина не прорвется и гнев его, подобно наводнению, не изольется на Амира? Кабира он уже отправил на тропу пряностей, какой еще пакости ожидать?
Амир боялся, что изобретательный Хасмин всегда готов затеять новый, непредсказуемый и еще более злобный подвох. Ничто не остановит его в стремлении сильнее напакостить чашникам. Амиру подумалось, что во многих отношениях лучше уж будет попасться юирсена, чем вернуться в случае неудачи в Ралуху и снова оказаться носителем под ярмом у Хасмина.
– Этому следовало произойти уже давным-давно, – проговорил он вполголоса, поправив воротник курты и отпив глоток вина, а взглядом указав на сцену, где Карим-бхай начинал новую песню.
Лицо Хасмина скривилось в гримасе раздражения, затем озарилось улыбкой.
