– Впрочем, такова карма, – сказал он. – Пятьдесят семь человек из вратокасты схвачены и завтра на заре отправятся в Завиток. Заметь, не в окраины, где мы побывали, но в ту его часть, откуда не возвращаются. И возглавит их твой проповедник и первопроходец – Илангован. Приговорены к смертной казни за пиратство. Ха, это звучит слаще, чем корица в этом дворце.
Хасмин был без сознания, когда корабль Мадиры появился из-за Завитка. Он не знает. Вот и пусть пребывает в неведении.
– За что ты нас так сильно ненавидишь?
Амир помнил рассказ Карим-бхая про Хасмина и аппу, но никак не мог взять в толк, какую же злость и обиду должен питать человек, чтобы посвятить всю свою жизнь стремлению причинять страдания другим.
– Ненавижу? – Хасмин хмыкнул. – Нет, это не ненависть. Это реальность Врат пряностей, естественный порядок вещей. Таков уклад, потому что таким предопределили его Уста. Ты просачиваешься через завесу, я – далеко от нее. Так устроена жизнь.
– Ты строишь нас плетью в ряд и гонишь просто потому, что так положено делать?
Амир не мог поверить, что догмы Хасмина так примитивны.
– Я не жду, что ты поймешь. – Хасмин пожал плечами. – Каждый из нас играет свою роль. Мой долг охранять, твой – пробираться ползком через дерьмо и возвращаться, таща специи для нас. Роль махараджи – править. Так заповедано в древних писаниях. Ты по ошибке принимаешь этот порядок за несправедливость, за ущемление. Но кто тут ущемлен? Вот у нас, скажем, есть возможность побывать в других королевствах? Так ведь нет: вам, чашникам, подавай все и сразу!
Амир стиснул зубы, одновременно наблюдая, как Карим-бхай водит рукой над головой, совершая ритмические пассы, а затем переходит к более тихой и мелодичной части песни.
– Не нужно нам все и сразу. Вы сделали нас зависимыми от специй, и вам известно, что мы при любых обстоятельствах будем ходить через Врата. Но вы хотите от нас большего.
– Начать с того, что с тебя и взять-то нечего. Кроме клейма.
Произнося последние слова, Хасмин скривился. У Амира екнуло в груди от закравшейся вдруг мысли. Уже повторно сенапати припомнил Амиру способность посещать какие угодно королевства. Неужели Хасмин… завидует способностям Амира? Благословленному Устами дару проходить через Врата пряностей и преодолевать в мгновение ока немыслимые расстояния – всего лишь переставляя одну ногу перед другой? Нет, в это нельзя поверить. И все же случайная оговорка Хасмина помогла Амиру понять, что у него есть то, о чем Хасмину и другим высокожителям даже мечтать не приходится. Щепотка стремления к той жизни, от которой Амир, сколько себя помнил, хотел сбежать куда подальше.
По крайней мере, к части этой жизни. Лучшей части.
На тарелке у соседа куркума всегда желтее.
Амир подавил улыбку и резко отвернулся.
– Да начинать особо не с чего, – сказал он, сделав резкий вдох. – Но ты тоже ошибаешься. В первую очередь, мы заслуживаем большего. И это наше право. И я это право получу, а ты будешь стоять и смотреть, кака.
Вот опять, тот самый оскал. Всякий раз за последние несколько часов, стоило ему подумать про Черные Бухты, как в голове эпизодами обрисовывалась иная, невероятная возможность.
Это иллюзия, ничего больше.
Амир был раздавлен. Илангована поймали, а теперь и с Харини не представилось даже шанса поговорить. Врата, как все хрупко. Его мечты и надежды всегда висели на тонкой ниточке, готовые пропасть, как кусок тухнущего мяса. И разве это не итог жизни любого чашника?
Хасмин готовился уже в приступе гнева дать Амиру резкую отповедь, но тут в быстрой последовательности произошло несколько событий.
Прежде всего, песня достигла крещендо, и оба, Карим-бхай и Девайяни, впали в транс, навеянный собственным исполнением.
Подобно аромату гвоздики, медленно спускающемуся по горлу и постепенным взрывом распространяющемуся по рту, песня кончилась.
В тот же миг большие двери дворцового зала распахнулись, и скрип их добавил свою ноту в мелодию, исполняемую Карим-бхаем и великой устад. Вошли около дюжины халдивиров, между ними на позвякивающих цепях, обернутых вокруг кулаков солдат, влеклась унылая прихрамывающая фигура. Илангована тащили по ковру, но Амиру казалось, будто он плывет по воздуху. С него содрали всю одежду, за исключением клетчатого лунги. Разбитое лицо и оставленные плетьми полосы кровоточили, у пирата, казалось, не осталось даже сил просто смотреть на тех, кто разглядывал его.
Третьим событием, возможно привлекшим взгляд Амира даже в большей степени, чем Илангован, было появление на виду хвоста процессии. Замыкая ее, в пурпурном сари, с собранными наверху темно-каштановыми волосами, в зал вошла Мадира. Руки ее были сложены за спиной, взгляд скользил по собравшимся с холодным, властным выражением, как если бы двор представлял собой большую пряную голгапу[65], которую предстоит целиком положить в рот.
