И тогда человек начинает действовать, ибо в отличие от души, дни у него имеют счёт. Он действует тем быстрее, чем больше его ужасает упущенное безвозвратно время: он считает себя обманутым собственной душой – забавно, не правда ли? – и страшно торопится. Он ничего не изобретает и использует те же методы, её методы, даже не подозревая об этом; стараясь дойти до сути вещей, он всего лишь заходит теперь с противоположной стороны, но воображает себе, что выбрал иной путь. Суть вещей должна теперь лежать на поверхности, слишком много времени потеряно в попытках обнаружить её в лабиринтах с тысячами подземных ходов – теперь его, человека, интересует только оболочка. Он бросается на неё, как ворона на блестящую монетку, не важно золото это или нет. Но у него нет встроенных детекторов золота; душа же человеческая, как Вы её называете, уже подвела его однажды, и он скорее сунет голову в петлю, чем попросит у неё помощи. В попытках определить, золото это или нет, он здорово рискует переломать себе все кости, но хуже всего то, что для него это теперь единственный способ. Чтобы убедиться, крепок ли стул, нужно на него сесть. Но и это отвечает на вопрос лишь отчасти. Если он не развалится немедленно, это может говорить лишь о том, что он собирается сделать это позже, а отнюдь не о его крепости. И упадёт ли с него сидящий или своевременно покинет его – всего лишь вопросы времени. Незадача лишь в том, что у него нет этого времени, и он не может потратить вечность на поиски и наблюдения, если хочет, чтобы его собственная жизнь чем-то отличалась от жизни полевого цветка.
– Не знаю, почему Вы считаете, что человек видит лишь одну оболочку, – решительно возразила я; мне, признаться, не слишком нравилась категоричность его суждений. – А если бы и так, Вы не можете обвинять его в том, что творит, например, целое сообщество, забавляясь, словно пакостное и гадкое дитя, с истинными ценностями, как с пластмассовыми игрушками, и запутывая всех на свете.
– Виноват, но только эти Ваши истинные ценности у всех разные, – поморщился писатель. – К тому же если Вы намекаете на общество, которое человечка (он так и выразился – человечка) окружает, никто не позволит управлять собой во вред себе же самому. Итак, если это происходит по воле человека, то именно его и следует в этом обвинять; если против его воли, то ему следует поздравить себя в собственной феноменальной глупости, ибо он создал такое общество, которое приносит ему один только вред. На его месте, я сделал бы это письменно, – с холодной иронией закончил он.
Я никак не желала соглашаться с его возмутительной безапелляционностью, поэтому снова попробовала возражать:
– Мне жаль, но всё не так однозначно, как Вы описываете.
– И мне жаль, – согласился писатель, – но только я ничего не описываю, всё это именно так и есть, а Вы только сию минуту согласились со мной. И правильно сделали, – продолжал он, ничуть не смущаясь моим справедливым удивлением, поскольку я ни с чем не соглашалась. – Мир, безусловно, разделён на части, и все они постоянно норовят вцепиться друг другу в горло. Никому не интересно сколько их, но всё это слишком сложно для того, чтобы уместить его в двухцветность. Попросту говоря, он не может быть чёрным или белым, именно потому, что, как Вы только что сказали, – здесь он сладко, по-кошачьи, зажмурился, словно пробуя на вкус каждое слово, – всё не так однозначно.
– Разве клятвы написаны серыми чернилами? – внушительно спросила я.
Не скоро я забуду тяжелый взгляд, которым он наградил меня, хотя удержал его не более секунды; наверное, людоед смотрит на свою жертву благожелательнее. Глаза его мерцали.
– Есть только одна душа, – брюзгливо проговорил он. – Так же, как есть только одна магия, уж это Вам должно быть хорошо известно, не правда ли? Цвета, которыми её наделили, всего лишь иллюзия, обёртка, наполнение которой остаётся неизменным и веками живет по собственным законам. Только невежды могут судить о цвете, не имея никакого представления о том, что содержится внутри. Но и это также Вам хорошо известно, не правда ли? – и он осклабился.
Я выслушала его недлинную речь, произведшую на меня неизвестно почему крайне неприятное впечатление и навеявшую совсем уже необоснованное чувство тоски, неизвестно откуда взявшееся. Не понимая, откуда оно явилось, я напряглась, изгоняя его.
Писатель уже давно погасил свой взор; теперь он беззастенчиво рассматривал меня, как рассматривают предмет мебели в лавке, намереваясь купить его.
– Правы те, кто ничего не читает, – прищурясь, решительно добавил он. – Иначе всегда остаётся опасность понять то, что написано.
Мне, наконец, удалось изгнать неведомое волнение из своего сердца.
– Вы, как я понимаю, интересуетесь магической темой, – как можно спокойнее сказала я. – О чём Вы пишете?
