– Нет, в прошлый раз он со мной приходил.
– А сейчас стало быть нету его?
– Нету!
Устрашающе вращая глазами, старик принялся обходить дерево со всех сторон, высматривая в листве второго негодника, но ничего не увидел. Он ещё пару раз стукнул о дерево палкой, впрочем, с тем же результатом.
– Последний раз прошу по-хорошему!
Ответа не последовало.
– Слезай, кому говорят!
– Деда!
– А ты помалкивай!
Старик ещё раз дал почётный круг вокруг дерева и даже попытался дотянуться палкой до ближайших веток; ухо он держал крепко и не выпускал из рук, так что Бранко приходилось покорно таскаться за ним, согнувшись чуть не в три погибели.
– Где же ты, подлец, схоронился?
– Да нет его там!
– Помалкивай тебе говорят! Я вот тебя сейчас матери сдам, пусть с тобой разбирается!
И старик двинулся к калитке, тащя за собой Бранко. В какой-то момент тот изловчился и поднял голову, чтобы посмотреть где же так сумел схорониться младший брат, что даже острый глаз деда Зорана его не обнаружил. Хотя дерево было высоченным, они не успели высоко забраться. Бранко посмотрел вверх, в листву, туда, где оставался брат, и обомлел: Драгана на нём не было.
…
Перед огромным затушенным очагом на грубо сколоченном деревянном табурете сидела темноволосая девочка лет десяти. Это было самое сердце дома, служащее одновременно и кухней, и столовой; здесь варили, жарили, пекли и тушили, после чего всё это съедалось за большим столом, стоявшем в одном из углов просторной комнаты, в чём оба брата преуспевали особенно. Одному, впрочем, это шло на пользу, он непрерывно рос и становился все шире в плечах, так что в свои неполные двенадцать уже бегал помогать местному кузнецу. Драган был маленьким и худеньким, так что мать не переставала удивляться, откуда в нем берётся такая прожорливость и куда всё уходит. Еда, сколько бы её не было, бесследно исчезала у него во рту, а Драги, как его часто звали дома, оставался все таким же маленьким и худым. Других мужчин в доме не было.
Очаг, как уже говорилось, был затушен, не являя никаких признаков того, что с утра в нём готовилась еда – уже давно пообедали. На железной цепи, оканчивающейся толстым крюком, был подвешен медный котёл без крышки; он был совершенно пуст и исполнял сейчас свое прямое предназначение, для которого и содержался – украшал помещение и сиял жарким светом. Больше от него ничего не требовалось, и для этой цели его чуть не каждый день натирали до блеска. Иногда в нём, впрочем, кипятили воду.
Над очагом помещалась двухъярусная деревянная полка с разносортной кухонной утварью; выше тремя ровными рядами взбирались вверх по стене высушенные красные острые перцы, защита от злых духов и колдовства, которых боялись до мурашек по коже по всей стране. Так бояться его только в местах, в которых хорошо известна его природа; все остальные относятся к нему с усмешкой, пока не столкнуться с ним собственнолично. Словно и этого могло оказаться недостаточным, по обеим сторонам от них висели крупные связки чеснока, а левее по стене две небольшие деревянные перекладины, сбитые крест-накрест – если поджечь такое распятие, им можно было отогнать любую нечисть. В одном из углов стояла миска с водой для обитавшего в доме кота Мики, ловившего, кроме мышей, то ли духов, то ли приведений. Чаще всего Мики попадались все-таки именно мыши, хотя иногда он разнообразил свой рацион дворовыми воробьями. Так или иначе, с привидениями в зубах его видеть не доводилось. Самого кота не было видно – решив, по-видимому, что наступило обеденное время, он отправился на промысел. Другой угол был полностью, от пола до потолка, увешан иконами всех мастей и размеров. Из мебели в комнате имелась ещё лавка у стены возле стола и несколько разной высоты табуретов.
На одном из них, низеньком и трёхногом, стоявшем прямо перед очагом, сидела девочка. Она машинально попробовала наощупь целый стог лежавшей перед ней шерсти, проявившей в этот раз необычное для шерсти своенравие и никак не желавшей смягчаться, невзирая на все усилия. В результате многодневной борьбы упрямая шерсть всё-таки сдалась, хотя пришлось её отмачивать в уксусном, а затем в яичном растворе дольше обычного. Потом её отбеливали солью, глиной, золой и даже кислым молоком, пока она не приобрела, наконец, желаемый оттенок, став почти белоснежной, после чего, как бы словно демонстрируя строптивый нрав, вдруг снова огрубела, и её пришлось снова отмачивать. Наконец всё это закончилось, и они с матерью расчесали её. Теперь, с видом человека, которому предстоит долгий и тяжёлый труд, девочка взялась за шерсть. Она вытянула из неё клок и скрутила пальцами тонкую недлинную колбаску, которую ловко навила на веретено и закрепила. Снова вытянула некоторое количество шерсти и снова навила, придерживая нитку большим пальцем. Веретено закрутилось…
За этим занятием и застал её вошедший в дом Драган.
– Я тебе что-то принёс, Эми, – скороговоркой проговорил он.
Эмина – так звали девочку – повернула голову.
– Ты был в поле? – спросила она.
