Домашний арест
Август и сентябрь
Всю свою жизнь я пыталась вырваться из дома. Папа постоянно сетовал, что я должна была родиться мальчишкой, раз, единственная из четырех его девочек, так стремлюсь к свободе. Сначала я хотела уехать в школу-пансион, потом – поступить в университет. Когда мы с Маноло основали подпольное движение, я постоянно ездила из Монте-Кристи в Сальседо и обратно в качестве связующего звена между ячейками. Я не могла вынести и мысли о том, чтобы прожить всю жизнь запертой в четырех стенах.
Поэтому, когда в августе нас освободили из тюрьмы и посадили под домашний арест, со стороны могло показаться, что это самое подходящее для меня наказание. Но на самом деле этот приговор стал мне настоящим подарком. В то время мне ничего больше не хотелось, кроме как пожить с сестрами у мамы дома, воспитывая наших детей.
Первые несколько недель мне пришлось привыкать к домашней жизни.
После семи месяцев тюрьмы, часть которых прошла в одиночной камере, мои нервы с трудом выдерживали шум и суету. Телефонный звонок; свидание с посетителем (разумеется, с разрешения Пеньи); визит самого Пеньи, чтобы присмотреть за посетителем; дон Бернардо с гуавами из своего сада; комнаты, свободное перемещение между комнатами; просьбы детей завязать шнурки; еще один телефонный звонок; постоянные вопросы по хозяйству – к примеру, куда девать скисшее молоко.
В середине дня, когда мне полагалось гулять по саду, греясь на солнышке и проветривая зараженные легкие свежим деревенским воздухом, я ныряла в тишину спальни, выскальзывала из платья, забиралась под простыни и лежала, наблюдая через приоткрытые жалюзи, как дрожат листья, пятнистые от солнца.
Но пока я так лежала, меня начинали одолевать воспоминания. В киселе мыслей всплывали кусочки прошлого: вот Лио объясняет, как бить по волейбольному мячу, чтобы подача получилась крученой; вот по дороге на папины похороны хлещет ливень; вот я даю пощечину Трухильо; вот врач шлепает по попке мою новорожденную дочку, чтобы она сделала первый вдох.
Я садилась на постели, потрясенная тем, во что я превратилась. В тюрьме я была намного сильнее и храбрее. Дома я начала разваливаться на части.
А может, думала я, снова ложась на спину, я готова к новому этапу жизни, и вот как он начинается.
Мало-помалу я окрепла и начала принимать участие в домашних делах.
Денег ни у кого из нас не было, а всё уменьшающиеся доходы от ранчо едва покрывали нужды пяти семей. Поэтому мы решили открыть мастерскую по пошиву детских крестильных рубашек. Я занималась простыми строчками и обметкой швов.
Пневмония у меня прошла. Ко мне вернулся аппетит, я начала набирать вес, который потеряла в тюрьме, и снова стала носить свою старую одежду, которую донья Фефита привезла мне из Монте-Кристи.
Но главным чудом были мои дети. Я бросалась к ним с объятиями и осыпала поцелуями.
– Мами! – кричали они.
Как приятно было снова слышать это слово, чувствовать их маленькие ручки у себя на шее, их здоровое, сладкое дыхание на лице.
Все вокруг удивляло меня. Например, фасоль пинто – она всегда была такой пестрой?
– Подожди, подожди, – кричала я Феле, когда та собиралась засыпать фасоль в воду. Я зачерпывала бобы горстями, чтобы услышать, как они мягко шелестят, падая обратно в горшок. Мне нужно было все потрогать. Мне нужно было все попробовать. Я хотела вернуть в свою жизнь все, что было в ней раньше.
Но иногда, увидев луч света под определенным углом, я уносилась мыслями в недавнее прошлое – по утрам именно так падал на пол свет в моей камере.
А однажды Мину схватила кусок трубы и стала стучать им по перилам галереи. Это был точно такой же звук, с которым надзиратели в тюрьме стучали дубинками по решеткам. Выбежав из дома, я вырвала трубу из ее рук и закричала:
– Не надо!
Испугавшись моего дикого голоса, бедная малышка расплакалась.
Но и эти воспоминания начинали угасать. Постепенно они превратились в истории, которые все хотели слушать снова и снова. Мы с Мате могли часами развлекать весь дом, по сто раз пересказывая ужасы тюрьмы до тех пор, пока они окончательно не теряли свою остроту.
Нам разрешались две вылазки в неделю: по четвергам в «Викторию», навестить мужчин, и по воскресеньям в церковь. Но, несмотря на относительную свободу передвижения, я боялась выходить из дома. Как только мы выезжали на дорогу, у меня сбивалось дыхание и начинало бешено колотиться сердце.
Меня тревожили открытые пространства и накатывало такое чувство, будто я свободно дрейфую и растворяюсь в толпе. Люди напирали со всех сторон, жаждали прикоснуться ко мне, поприветствовать меня, пожелать мне всего доброго. Даже в храме во время таинства Святого Причастия падре Габриель наклонился ко мне и прошептал: «¡Viva la Mariposa![233]»
Месяцы, проведенные в тюрьме, вознесли меня до уровня сверхчеловека. Тот, кто бросил вызов диктатору, вряд ли станет испытывать внезапные приступы паники у алтарной ограды.
