Я скрывала тревогу и одаривала всех вокруг лучезарной улыбкой. Если бы они только знали, какой хрупкой внутри была их героиня с железной волей. Сколько усилий требовалось, чтобы играть самый трудный из всех спектаклей – изображать прежнюю себя.
Но мои лучшие спектакли были припасены для визитов Пеньи. Он приходил часто, инспектируя, как проходит наш домашний арест. Дети так привыкли к его жабьему лицу и хватким рукам, что стали называть его «дядя Капитан» и просили то подержать его пистолет, то покататься у него на коленях, как на лошадке.
Я же никак не могла с ним свыкнуться. Всякий раз, когда большой белый «Мерседес» сворачивал на нашу узкую подъездную дорожку, я бежала к себе в спальню, закрывала дверь и не выходила некоторое время, чтобы надеть маску прежней себя.
В тот же момент за мной отправляли кого-то из домашних.
– Приехал Пенья. Ты должна выйти!
Даже мама, которая раньше отказывалась его принимать, теперь умасливала его изо всех сил всякий раз, когда он приходил. В конце концов, это он поспособствовал, чтобы ей вернули дочерей.
Как-то днем я была в саду – приводила в порядок лавровый куст. Манолито мне «помогал». Надломив несколько веток, я поднимала его к дереву, и он с удовольствием их обрывал. Потом, сидя у меня на плечах, как на троне, он сообщал мне обо всем, что видел на дороге. «Дядина машина!» – закричал он, и в просвет изгороди я увидела белую вспышку. Убегать, чтобы настроиться на спектакль, было слишком поздно. Я направилась прямо к стоянке встретить капитана.
– Какой редкий случай, донья Минерва! Последние несколько раз, когда я приезжал, вы плохо себя чувствовали. – Другими словами, он заметил мою неучтивость. Это наверняка занесено куда следует. – Вам, должно быть, лучше, – заметил он без вопросительного знака.
– Я увидел твою машину, я увидел твою машину, – напевал Манолито.
– Манолито, мой мальчик, какие зоркие у тебя глазки. Нам в СВР пригодились бы такие, как ты.
«Боже упаси», – пронеслось у меня в голове.
– Дамы, как приятно вас видеть, – объявил Пенья, когда во двор вышли Мате и Патрия. Потом появилась Деде с садовыми ножницами, чтобы поработать над изгородью и присмотреть за моим поведением: всякий раз, когда ей не нравился мой тон, она рьяно обрезала ветку терновника, и вокруг разлетались листья и красные лепестки.
Пенья в очередной раз напомнил, как нам повезло. Наш пятилетний приговор заменили домашним арестом. Вместо множества тюремных ограничений нам полагалось соблюдать всего несколько правил. (Мы называли их заповедями Пеньи.) Он подробно излагал их каждый раз, когда приходил: никаких поездок, никаких посетителей, никаких контактов с политическими. Любые исключения только с его разрешения.
– Это ясно?
Мы кивнули. Меня так и подмывало вынести из дома метлу и поставить у двери – так деревенские жители показывают гостям, что им пора восвояси.
Пенья утопил толстым пальцем кубики льда, всплывшие в стакане. Сегодня он пришел не только для того, чтобы напомнить свои правила.
– Хозяин уже
«Конечно нет», – подумала я. У большинства семей в Сальседо хоть кто-то да отбывал тюремный срок: сын, дочь или муж.
– Мы делаем все возможное, чтобы он приехал. Все лояльные граждане пишут письма.
Чик-чик – прошлась по листьям ножницами Деде, будто пытаясь заглушить мои мысли.
– Хозяин был очень великодушен к вам, дамы. Было бы очень мило с вашей стороны, если бы вы написали благодарственное письмо в ответ на его снисходительность.
Он перевел взгляд с меня на Мате и остановил взгляд на Патрии. На наших лицах не было написано ровным счетом ничего. Бедная Деде, нервно поливая растения одно за другим и перемещаясь по двору в нашу сторону, подтвердила: да, это было бы разумно.
– То есть любезно, – быстро поправилась она, и мы все втроем склонили головы, чтобы скрыть улыбки.
После ухода Пеньи мы начали спорить. Девочки хотели жить дальше и написать это чертово письмо. Но я была против. Мы что, должны благодарить Трухильо за то, что он нас наказал?!
– Но что такого страшного в одном маленьком письме? – возразила Мате. Убедить ее в чем-либо было уже не так просто, как раньше.
– Люди берут с нас пример! Мы несем за них ответственность! – Я говорила так горячо, что сестры немного смутились. Мое прежнее «я» вышло на сцену.
– Послушай, Минерва, – рассуждала Патрия. – Ты же знаешь, если он опубликует это дурацкое письмо, все поймут, почему мы его написали.
– Согласись с нами хотя бы раз, – умоляла Мате.
Это напомнило мне тот случай в Школе Непорочного Зачатия, когда я не хотела выступать перед Трухильо со своими подругами. Я тогда сдалась, и мы чуть не погибли, когда Синита устроила свою выходку с луком и стрелами.
Окончательно я решила отказаться, когда Патрия попыталась убедить меня, что письмо поможет освободить наших мужчин. Свидетельство благодарности сестер Мирабаль якобы смягчит сердце Хозяина по отношению к нашим мужьям.
– Сердце? – сказала я, скривившись. Бесповоротно отвергая эту возможность, я выразилась предельно ясно: – Это противоречит всем моим принципам.
