У Эльсы и Роберто была лодка, и каждые выходные они выходили на ней в море.
– Порыбачить, – подмигивала Эльса.
В море они ловили передачи радиостанции Swan[236], вещавшей с небольшого острова к югу от Кубы, радио Rebelde с Кубы и Rumbos из Венесуэлы.
– Там это самые обычные новостные радиостанции, – поясняла Эльса и во время каждого свидания сообщала мне последние новости.
Однажды Эльса заявилась взволнованная, с раскрасневшимся лицом. Она никак не могла успокоиться и присесть хотя бы на минуту, даже чтобы перекусить своими любимыми pastelitos[237]. Ей требовалось сообщить мне новости, для которых нужно было немедленно выйти в сад.
– Ну, что такое? – спросила я, схватив ее за руку, когда мы спрятались в кустах антуриума.
– ОАГ ввела санкции! Колумбия, Перу, Эквадор, Боливия, Венесуэла, – Эльса загибала пальцы, – даже гринго! Они все разорвали с ним отношения!
В воскресенье они с Роберто вышли в море и увидели на горизонте американский военный корабль.
– В столице такой переполох! – Эльса потерла руки. – Роберто говорит, что на будущий год…
– На будущий год! – перебила ее я. – К тому времени кто знает, что может случиться?
Мы немного помолчали. Вдалеке раздавались крики детей, играющих с большим ярким пляжным мячом, который тетя Эльса привезла им из столицы.
– Деде выговаривает мне, что я не должна это все с тобой обсуждать. Но я возражаю: «Деде, это у Минервы в крови». Я ей рассказала, как ты чуть не подстрелила Трухильо игрушечной стрелой, помнишь? Мне пришлось вмешаться и сделать вид, что это часть спектакля.
Интересно, кто из нас переписал прошлое, чтобы оно соответствовало нашей нынешней жизни?
– Ай, Эльса, все было не так.
– Неважно. А она в ответ поведала мне, как ты освободила кроликов у отца на ранчо, потому что считала неправильным держать их в клетках.
На этот раз все так и было, но слышать эту историю мне было неприятно.
– И что со мной стало в итоге?
– Что ты имеешь в виду? Ты немного поправилась. Отлично выглядишь! – она окинула меня взглядом, одобрительно кивнув. – Минерва, я так горжусь тобой!
Как же мне хотелось в тот момент излить душу старой подруге. Признаться, что я чувствую себя совсем не так, как до тюрьмы. Что я очень хочу вернуть себе собственную жизнь.
Но прежде чем я успела что-то сказать, она схватила меня за руки.
– ¡Viva la Mariposa![238] – прошептала она с чувством.
Я ответила ей уверенной лучезарной улыбкой, на которую она так рассчитывала.
Хорошая новость так сильно подняла нам настроение, что мы никак не могли дождаться четверга, чтобы рассказать мужчинам. Накануне вечером в спальне мы веселились и почти праздновали победу, завивая волосы, чтобы на следующий день на встрече с мужчинами выглядеть особенно привлекательно. Мы всегда так делали, в каком бы мрачном настроении ни пребывали. И наши мужья это замечали. Мы с сестрами признавали: чем дольше наши мужчины находились в тюрьме, тем романтичнее они становились. По словам Патрии, даже Педро, из которого обычно и слова не вытянешь, сочинял ей любовные стихи и читал их во время свиданий. Она признавалась, что ей было ужасно неловко, когда
Деде сидела рядом, с неудовольствием наблюдая за нашими приготовлениями. У нее вошло в привычку перед нашими поездками в тюрьму оставаться ночевать у нас. Она сказала, что на следующее утро ей все равно нужно быть у мамы, чтобы помочь с детьми, когда мы уедем. Но на самом деле она осталась, чтобы убедить нас не ехать.
– Отправляясь туда все вместе, вы подвергаете себя ужасной опасности, – предостерегала нас Деде, – неужели вы не понимаете?
Мы прекрасно понимали, какую опасность она имеет в виду. Всего за месяц до этого у подножия скалы нашли тело нашего товарища Марреро, который якобы потерял управление автомобилем.
– На водителей Бурнигаля можно положиться, – попыталась успокоить ее Патрия.
– Подумайте о том, сколько вы оставите сирот, сколько вдовцов, подумайте, наконец, о нашей матери, которая будет ходить в luto[239] всю оставшуюся жизнь.
Что-что, а драматизировать Деде умела превосходно.
То ли потому, что мы все были на нервах, то ли из-за чего-то другого, но все трое хором расхохотались. Деде встала и объявила, что идет домой.
– Да ладно тебе, Деде, – окликнула я, когда она направилась к двери. – Комендантский час. Будь благоразумна.
– Благоразумна?! – вспылила она. – Если вы думаете, что я буду сидеть и спокойно смотреть, как вы готовитесь совершить самоубийство, то вы ошибаетесь.
На улицу выйти она не смогла. Агенты СВР отправили ее обратно. Она спала на диване и на следующее утро во время завтрака не сказала нам ни слова. Когда кто-то из нас подошел поцеловать ее на прощание, она отвернулась. Я решила воспользоваться ее же страхами, чтобы образумить ее.
– Что ты творишь, Деде? Только представь, как тебе будет тяжело, если с нами что-то случится, а ты будешь знать, что даже толком с нами не попрощалась.
