Она вся сжалась от внутренней борьбы, но промолчала. Как только водитель завел двигатель, она побежала к машине. Она плакала и кричала о той единственной утрате, которую не упомянула накануне:
– Я не смогу без вас жить!
В тюрьме сам воздух был напоен надеждой. В зале для свиданий все говорили громко, то и дело раздавался смех. Новости уже добрались до всех и каждого: введены санкции, гринго закрывают посольство.
И только Маноло вслед за Деде считал, что это ни о чем не говорит. Он даже казался мрачнее, чем обычно.
– Что не так? – спросила я у него, улучив момент, когда надзиратели были далеко. – Разве это не хорошая новость?
Он пожал плечами. Увидев мое обеспокоенное лицо, он улыбнулся, но лишь для моего успокоения, я это сразу поняла. Тут я впервые заметила, что у него выбито несколько передних зубов.
– Мы скоро будем дома, вместе! – Я всегда пыталась поднять ему настроение, напоминая о нашем гнездышке в Монте-Кристи. Хозяева домика, старые друзья родителей Маноло, разрешали хранить там наши вещи до тех пор, пока не найдут новых жильцов. Как ни странно, это давало мне надежду – я знала, что наш домик, единственный дом, где мы когда-либо жили вместе, все еще ждет нас, целый и невредимый.
Маноло наклонился ко мне, его губы коснулись моей щеки. Поцелуй маскировал то, что ему нужно было мне сказать.
– Наши ячейки готовы?
Так вот что его беспокоило. Он не знал, что революция больше не в наших руках. Теперь за нее отвечали другие.
– Кто? – настойчиво спросил он.
Мне очень не хотелось ему говорить, что я не знаю. Что мы были полностью оторваны от новостей, живя у мамы на домашнем аресте. Надзиратель снова поравнялся с нами, так что вместо этого я рассказала, какие вкусные оладьи из бананов мы ели накануне вечером.
– Никто не знает, кто они, – пробормотала я, когда надзиратель снова отошел на безопасное расстояние.
Глаза на бледном лице Маноло стали огромными.
– Это может быть подсадная утка. Узнай, кто из наших еще остался.
Его хватка стала еще крепче, пока руки у меня не онемели, но я никогда не попросила бы его меня отпустить.
За нами следили круглосуточно, свидания всегда проходили под надзором, даже у торговцев на входе обыскивали корзины с едой. Когда, как, с кем я должна была связаться? А если бы я попыталась, то поставила бы под угрозу еще больше людей.
Но дело было не только в этом. Я слишком хорошо разыгрывала спектакль для Маноло. Он и не догадывался, что теперь я веду двойную жизнь. Внешне я все еще была его спокойной, смелой compañera[240]. Но внутри меня одержала верх женщина.
И тогда я объявила ей войну. Я боролась с ней, чтобы вернуть прежнюю себя и освободиться от нее. Поздно ночью я лежала в постели и говорила себе: «Ты должна подобрать разорванные нити и связать их воедино».
Втайне я надеялась, что этот вопрос разрешится как-нибудь сам собой, без моего участия, и, как и все остальные, искренне верила, что мы наблюдаем последние дни режима. В стране были перебои со всем, с чем только можно. Трухильо вытворял самые безумные выходки, как загнанный в ловушку зверь. Однажды в церкви в пьяном угаре он схватил потир и вылил вино для причастия на свою перепуганную свиту. Папа римский даже заговорил о его отлучении от церкви.
Но когда все ополчились против него и ему не на кого было больше производить впечатление, Трухильо перестал сдерживать себя. Однажды утром, вскоре после вступления санкций в силу, мы проснулись от сирен, доносившихся с дороги. Мимо проносились грузовики с солдатами. Деде в то утро не появилась, и, поскольку обычно по ней можно было сверять часы, мы тут же поняли, что что-то случилось.
На следующий день Эльса принесла нам ту самую новость, которую мы ждали и которой жутко боялись. Два дня назад с наступлением темноты по Сантьяго пронеслась группа молодых людей, оставляя под дверями листовки с призывом к восстанию. Всех до единого арестовали.
– Они у меня узнают, как водить расческой по спутанным волосам, – так, по словам Эльсы, отреагировал Трухильо на арест молодых мятежников.
Поздно вечером к нам заявился Пенья. Все наши дальнейшие посещения «Виктории» были отменены.
– Но почему? – выпалила я и резко добавила: – Мы же написали письмо!
Пенья сощурил глаза. Он ненавидел, когда ему задавали вопросы, подразумевавшие, что он не контролирует ситуацию.
– Почему бы вам не написать Хозяину еще одно письмо и не попросить его объясниться с вами!
– Она просто расстроена. Как и мы все, – вступила Патрия, состроив мне умоляющую гримасу, чтобы я ему не грубила. – Ты ведь просто расстроена, так ведь, Минерва?
– Я чрезвычайно расстроена, – сказала я, скрещивая руки на груди.
