Как Патрия это устроила – мне было невдомек. Мама всегда говорила, что своей лаской и добротой Патрия может двигать горы – и, очевидно, усмирять чудовищ. Она не только уговорила Пенью дать мне разрешение на визит к врачу, но и выбила пропуск себе и Мате съездить за покупками. Наш маленький швейный бизнес процветал. Мы уже работали над заказами на ноябрь, а была только середина октября. Спать по ночам мы не могли, поэтому шили без остановки. Иногда Патрия принималась за Розарий, и мы хором подхватывали его, чтобы за шитьем и молитвой не позволять мыслям уноситься далеко.
Приветливый маленький человечек, встретивший меня у двери, больше походил на доброго дядюшку, чем на профессионального врача и уж тем более революционера.
– У нас небольшая проблема, – посмеивался он. Из соседнего дома в его кабинет забралось несколько кур, а домработница пыталась прогнать их метлой. Доктор Виньяс вмешался в эту суматоху, дразня девушку, чем вызывал огромное удовольствие стайки маленьких детей, которым, похоже, приходился отцом. У него в руках было несколько яиц, и он поминутно делал вид, что вытаскивает их из самых неожиданных мест: из детских ушей, из собственных подмышек, из своего стерилизатора для шприцев.
– Вы только посмотрите, что мне курочки снесли, – каждый раз приговаривал он. Дети визжали от восторга.
Наконец куры скрылись из виду, а дети отправились вместе с домработницей передать своей mamita[243], чтобы она приготовила cafecito[244] для сеньориты. Уменьшительные формы слов страшно бесили меня. Господи, думала я, до чего мы все докатились! Но едва доктор Виньяс закрыл дверь своего кабинета, он стал другим человеком: сосредоточенным, серьезным, готовым взяться за дело. Казалось, он точно знал, кто я и зачем пришла.
– Для меня большая честь познакомиться с вами, – сказал он, жестом приглашая меня сесть и включая скрипучий кондиционер: он был уверен, что в этом месте не было жучков, но сделал это на всякий случай. Мы говорили шепотом.
– Наши мальчики… – начала я. – Мы считаем, что их могут скоро убить, – я вдруг поняла, как странно, что я низвожу наших мужчин до уровня беспомощных мальчиков. Еще одна уменьшительная форма слова – и прозвучала она от меня.
Доктор Виньяс вздохнул.
– Мы делали все возможное. Проблема была в том, чтобы достать ингредиенты для пикника… – Он на мгновение взглянул на меня, чтобы убедиться, что я понимаю, о чем он. – Мы все были готовы выдвигаться, вся компания была в сборе. Гринго не сдержали обещания и не доставили ананасы. Но часть ребят все равно продолжила действовать. – Он изобразил разбрасывание листовок.
– Но почему гринго не сдержали слово? – допрашивала я его.
– В штаны наложили. Коммунистов боятся как огня. Говорят, что не хотят еще одного Фиделя. Предпочли бы дюжину Трухильо.
Я чувствовала, как внутри нарастает ужас. Наших мужчин, похоже, уже не спасти. Тут у меня открылся старый тюремный кашель. Доктор Виньяс потянулся за термосом и налил мне воды со льдом в стакан с мерными делениями сбоку. Когда мой кашель утих, он продолжил:
– Теперь гринго заигрывают с другими людьми.
Это меня несколько обнадежило.
– С Народным движением[245]?
Виньяс рассмеялся, и на мгновение за маской закаленного революционера снова показался добрый семейный врач.
– Нет, что вы, они тоже идеалисты, а все идеалисты для них – грязные коммунисты. Речь о людях, которых гринго считают более безопасными. Кое-кто из старых дружков Трухильо, которых старик вконец утомил. Единственное, во что они верят, – ну, вы сами знаете, – он похлопал себя по карманам.
– Тогда почему вы считаете, что есть надежда?
– Пусть свергнут старика, а там и мы верх возьмем, – ухмыльнулся доктор Виньяс, его очки приподнялись на пухлых щечках.
– Это не то, что мы планировали, – напомнила я.
– C левой рукой[246] нужно уметь обращаться, – сказал он, показывая мне свою левую руку.
Я сцепила руки в замок и постоянно сглатывала, чтобы не дать першению в горле перерасти в новый приступ кашля.
– Ну что-то же мы можем сделать?
Он кивнул. Один уверенный, глубокий кивок.
– Вы можете сделать только одно – поддерживать наши надежды. Вы же знаете, вы служите всем примером. Вся страна смотрит на вас.
Я поморщилась, и он нахмурился.
– Я серьезно, – сказал он.
Раздался стук в дверь. Мы оба вздрогнули.
– Amorcito![247] – пропел ласковый голос. – Я принесла твой cafecito[248].
И мы снова погрузились в пучину уменьшительных слов.
На свидании с Маноло я извлекла из своего сообщения плохие новости, как рыбью кость, и скормила ему лакомый кусочек – что гринго теперь работают с другим движением, намереваясь зарезать Козла для пикника.
Маноло этого словно не слышал. Его лицо напряглось.
– Мне это не нравится. Гринго возьмут революцию под контроль.
«Они возьмут под контроль всю страну», – подумала я про себя, но вслух не сказала. Какой смысл вгонять его в тоску еще больше? Да и в тот момент это было не так важно. Я так отчаянно желала, чтобы Трухильо сгинул! А дальше, как сказал Виньяс, мы сможем все исправить.
– Передай Виньясу… – начал Маноло.
