– Нужно успеть до темноты доставить грузовик в Тамбориль, – сказал он с набитым ртом. Прожевав, он облизал жирные пальцы, достал из заднего кармана платок и вытерся. – Тито! Где носит этого Тито?
Он повернулся и оглядел столы, его взгляд упал на нас. Мы улыбнулись, он снял кепку и игриво прижал ее к сердцу. Руфино выпрямился на своем посту у машины, показывая, что отвечает за наc.
Когда Тито показался из-за заправочных колонок, его приятели уже сидели в грузовике, выжимая газ.
– Что, и по нужде спокойно не сходить? – прокричал он, но грузовик уже медленно продвигался вперед, и ему пришлось выполнить сложный маневр, запрыгнув на пассажирскую подножку. Я была уверена, что они не раз проделывали этот кульбит на глазах у других симпатичных девушек. Выезжая на дорогу, они посигналили.
Мы переглянулись. Благодаря их беззаботности мы почувствовали себя в большей безопасности. Мы будем ехать за этим грузовиком всю дорогу, пока не окажемся по ту сторону перевала. Внезапно путь перестал казаться таким уж одиноким.
– Что скажете? – спросила я, вставая. – Попробовать еще раз? – Я посмотрела в сторону телефона.
Патрия решительно захлопнула сумку.
– Давайте уже поедем.
Мы быстро зашагали к джипу, поторапливаясь, чтобы не сильно отстать от грузовика. Не знаю, как это поточнее выразить, но мы словно вернулись в детство и снова стали девчонками, которые в темноте пробираются по двору, слегка напуганные, слегка взволнованные своими страхами, предвкушая, что уютно освещенный дом вот-вот появится прямо за поворотом…
Вот что я испытывала, когда мы начали взбираться на первую гору.
Позже, когда это стало возможным, они приезжали в наш старый дом в Охо-де-Агуа, настаивая на встрече со мной. Иногда, чтобы передохнуть, я отправлялась на пару недель к маме в Конуко. Я оправдывала себя тем, что возле дома строится памятник и меня беспокоят шум, пыль и суета.
На самом деле я не могла решиться ни поговорить с ними, ни отказать.
Они приезжали поведать мне свои истории о том дне: молодой солдат с плохими зубами, хрустевший костяшками пальцев, которого они подвозили через перевал; постоянно кланявшийся консультант из «Гальо», который продал им дамские сумочки и пытался отговорить их от поездки через перевал; широкоплечий водитель грузовика с хриплым голосом, который стал свидетелем засады на дороге. Все они хотели рассказать мне о последних часах девочек. От каждого рассказа у меня разрывалось сердце, а потом все начиналось сначала, но я сидела на этом самом кресле-качалке и слушала их до тех пор, пока им было что сказать.
Это было самое малое, что я могла сделать как единственная, кто остался в живых.
Они говорили и говорили, а я мысленно выстраивала последовательность событий того последнего дня.
Они выехали из города в половине пятого или чуть позже, поскольку водитель грузовика, за которым они ехали в гору, отметился на выезде из местного коммунального центра в четыре тридцать пять. По пути они остановились в придорожном кафе. По словам владельца, они были чем-то обеспокоены, но он не понял, чем именно. Та, что была выше всех, все время бегала к телефону и пыталась куда-то дозвониться.
Перед нашим разговором владелец кафе слишком много выпил. Он сидел в кресле, а его жена, что бы он ни говорил, без конца промокала глаза платком. Он перечислил все, что заказала у него каждая из сестер, сочтя, что мне наверняка захочется это узнать, и сказал, что в последнюю минуту симпатичная сестра с косичками попросила набрать ей Chiclets на десять сентаво: коричных, желтых и зеленых. Он порылся в банке, но не смог отыскать ни одной коричной жвачки. Он никогда не простит себе, что не смог отыскать ни одной коричной. Его жена плакала из-за каждой мелочи, которая могла бы сделать последние минуты девочек счастливее. Их сентиментальности не было предела, но я все равно выслушала их и поблагодарила за то, что пришли.
По всей видимости, сначала джип ехал за грузовиком в гору. Когда тот замедлился на подъеме, джип обогнал его и опередил на несколько поворотов, скрывшись из виду. Потом грузовик наткнулся на засаду. Часть дороги перегородил сине-белый «Остин», джип был вынужден остановиться, сестер мирно уводили – водитель грузовика так и сказал –
– Передайте семье Мирабаль в Сальседо, что calíes[269] нас убьют!
За ней по пятам следовал один из мужчин. Он грубо оторвал ее руку от двери и потащил обратно к машине.
По всей видимости, едва услышав слово calíe, водитель грузовика закрыл дверцу, которую начал открывать. Повиновавшись властному жесту одного из агентов, он медленно проехал мимо. Мне хотелось спросить его: «Почему вы не остановились и не помогли им?» Разумеется, я этого не сделала. Но он все равно прочитал вопрос в моих глазах и опустил голову.
