За ночь до поездки я вообще не спала. Хайме Давид болел и постоянно просыпался, у него была температура, он постоянно просил пить. Но я не могла спать вовсе не из-за него. Каждый раз, когда он звал меня, я уже бодрствовала. В конце концов я вышла на улицу и стала ждать восхода солнца, раскачиваясь в кресле-качалке, будто это помогало поторопить наступление дня. Я просто беспокоюсь о своем мальчике, убеждала я себя.
Наконец в небе мягко забрезжил рассвет. Я слышала, как гнутые ножки кресла мерно постукивают по плитке, как одиноко прокричал петух, как вдалеке раздался стук копыт. Он становился все ближе и ближе. Я бегом преодолела путь от галереи до входа. Это оказался мамин работник-мальчишка, скакавший на муле, ноги у него свисали почти до земли. Забавно, как в памяти откладывается то, что в тот момент показалось самым удивительным. Меня поразило не то, что посланник появился в самое жуткое время раннего рассвета, когда на траве еще лежала обильная роса. Нет. Меня больше всего потрясло, что кто-то заставил скакать галопом нашего самого упрямого мула.
Мальчик даже не слез на землю. Он просто выкрикнул:
– Донья Деде, ваша мать просила передать, чтобы вы срочно ехали к ней.
Я даже не спросила его, что случилось. Неужели я сразу догадалась? Я бросилась в дом, в нашу комнату, распахнула шкаф, сдернула с вешалки черное платье, порвав правый рукав, и разбудила Хаймито жалобным плачем.
Когда мы с Хаймито подъехали к маминому дому, из него выбегала мама со всеми детьми. Я вовсе не подумала сразу:
Самые маленькие плакали, будто им поставили прививки. Тут от остальных отделилась Мину и помчалась к пикапу, так что Хаймито пришлось резко нажать на тормоза, и они завизжали.
– Господи, помилуй, что такое? – Я побежала к ним с раскинутыми руками. Но они отступили, видимо, испугавшись выражения ужаса на моем лице от того, что я наконец заметила нечто странное.
– Где они?! – завопила я.
И тут мама говорит:
– Ай, Деде, скажи мне, что это неправда, ай, скажи мне, что это неправда.
И, не успев даже подумать, о чем она, я сказала:
– Это неправда, мама, это неправда.
Утром первым делом принесли телеграмму. После того как маме ее зачитали, она больше так и не смогла ее найти. Но она помнила, что в ней было написано.
«Произошла автомобильная авария.
Просим вас приехать в Сантьяго, в госпиталь имени Хосе Марии Кабрала».
И сердце в моей грудной клетке стало птицей, которая внезапно запела. Надежда! Я представляла себе подвешенные сломанные ноги, загипсованные руки, кучу бинтов. Я продумывала, как поменять обстановку в доме и куда положить каждую из них, пока они не выздоровеют. Мы вынесли бы все из гостиной и закатывали их туда, чтобы они могли обедать со всей семьей.
Пока Хаймито пил кофе, который сварила Тоно, – я не желала сидеть и ждать, пока нерасторопная Тинита разожжет огонь, – мы с мамой носились по дому, скидывая вещи в сумку, чтобы отвезти в больницу. Им понадобятся ночные рубашки, зубные щетки, полотенца, но я в спешке побросала туда самые безумные вещи: любимые серьги Мате, банку крема Vicks, по бюстгальтеру для каждой сестры.
И тут мы слышим, как к дому подъезжает машина. Сквозь наши шпионские жалюзи – так мы их называли – я узнаю человека, который доставляет телеграммы. Я говорю маме: подожди здесь, я пойду спрошу, чего ему надо. Я быстро иду по подъездной дорожке остановить этого человека, чтобы теперь, когда мы наконец успокоили детей, он никого не растревожил.
– Мы вам звонили. Не могли дозвониться. У вас трубка где-то не на месте или еще что-то… – Он медлит, я это вижу. Наконец он протягивает мне конверт с прозрачным окошком и отворачивается, потому что никому нельзя видеть, как мужчина плачет.
Я разрываю конверт, вытаскиваю желтый листок, читаю слово за словом.
Я так медленно иду обратно к дому, что не понимаю, как вообще можно до него добраться.
Мама подходит к двери, и я говорю ей: «Мама, сумка уже не нужна».
Сначала гвардейцы, дежурившие у дверей морга, не хотели меня пускать. Я не ближайшая из живых родственников, объясняли они. Я сказала им:
– Я попаду туда, даже если мне придется стать ближайшей мертвой родственницей. Убейте меня тоже, если хотите. Мне все равно.
Гвардейцы отступили.
– Ай, Деде, – потом скажут друзья, – ты бы себя видела.
