Я не помню и половины из того, что выкрикивала, когда увидела их. Руфино и Минерва лежали на каталках, Патрия и Мате – на циновках прямо на полу. Я негодовала, что не всех положили на каталки, как будто это имело какое-то значение. Помню, как меня пытался успокоить Хаймито, как один из врачей принес успокоительное и стакан воды. Помню, как попросила мужчин выйти, пока буду мыть и одевать девочек. Мне помогала медсестра, она тоже плакала. Она принесла мне миниатюрные ножнички, чтобы отрезать косу Мате. Не представляю, почему там, где так много острых инструментов для разрезания костей и толстых тканей, эта женщина принесла мне такие крошечные маникюрные ножницы. Может, опасалась того, что́ я могла бы сделать чем-то поострее.
Потом, услышав новости, появились друзья. Они принесли четыре гроба – простые сосновые ящики, даже без защелки. Крышки просто прибивались гвоздями. Позже дон Густаво из похоронного бюро предлагал, чтобы мы заменили их на что-то более элегантное. Хотя бы для девочек. Для водителя, сказал он, и сосна сойдет.
Я вспомнила предсказание папы: Деде еще всех нас похоронит в шелках и перьях. Но я решила: не надо. Все они умерли одинаково, и похоронить их нужно одинаково. Мы погрузили четыре ящика в кузов пикапа.
Мы медленно везли их домой, проезжая городки и деревни. Мне не хотелось садиться в кабину с Хаймито. Я осталась сзади с сестрами и Руфино и гордо стояла над ними, хватаясь за гробы, когда мы наезжали на кочки.
Люди выходили из домов. Они уже слышали официальную историю – мы все должны были притворяться, что верим в нее. Джип сорвался со скалы на крутом повороте. Но на их лицах было написано, что они знают правду. Мужчины снимали шляпы, женщины крестились. Они выходили к самому краю дороги и, когда пикап проезжал мимо, бросали цветы в кузов. К тому времени, как мы добрались до Конуко, ящики полностью скрылись под покровом увядающих цветов.
Когда мы проезжали пост СВР в первом попутном городке, я закричала:
– Убийцы! Убийцы!
Хаймито выжал газ, чтобы заглушить мои крики. Когда я снова стала кричать в следующем городке, он остановил машину и подошел к кузову. Он усадил меня на один из гробов и спросил:
– Деде, mujer[270], чего ты добиваешься – чтобы тебя тоже убили?
Я кивнула. И сказала:
– Я хочу быть с ними.
А он сказал – я помню это так ясно:
– Это
– О чем задумалась, мама Деде? – спрашивает Мину из окна. Скрестив руки на подоконнике, она выглядит как картинка в раме.
Я улыбаюсь ей и говорю:
– Взгляни на луну.
На небе самая обычная, ничем не примечательная убывающая луна, подернутая дымкой облачной ночи. Но как по мне, луна есть луна, и, какой бы она ни была, она всегда заслуживает внимания. Как младенцы, даже самые невзрачные, каждый – благословение, каждый, как говорила мама, рождается с хлебом под мышкой.
– Расскажи мне о Камиле, – прошу я ее. – Вырос у нее наконец этот несчастный новый зуб?
Со скрупулезной точностью матери первого ребенка Мину рассказывает мне в мельчайших подробностях, как ее девочка ест, спит, играет и какает.
Позже мужья девочек рассказали мне свои версии событий того последнего дня. Как они пытались убедить их не ехать. Как Минерва отказалась остаться ночевать у друзей.
– Это был единственный спор, который ей следовало проиграть, – говорил Маноло. Он подолгу стоял у перил крыльца, в тех самых темных очках, которые не снимая носил после этого всю оставшуюся жизнь. А я оставляла его с его горем.
Это было уже после того, как он вышел из тюрьмы. После того, как он стал знаменитым и ездил с телохранителями на белом «Тандерберде», который ему подарил кто-то из поклонников. Скорее всего, женщина. Все вокруг твердили: наш Фидель, наш Фидель. На первых выборах он отказался баллотироваться на пост президента, заявив, что он не политик. Но куда бы он ни пошел, его неизменно окружали толпы обожателей.
В первый же понедельник после убийства сестер их с Леандро перевели обратно в столицу. Без каких-либо объяснений. В «Виктории» их поместили в одну камеру с Педро. Ужасно нервничая, они ждали часов свидания в четверг, чтобы узнать, что происходит.
– Вы вообще ни о чем не догадывались? – однажды спросила я Маноло. Он тут же повернулся ко мне, и его голову обрамили ветви олеандра. Дерево много лет назад посадила Минерва, когда сидела под домашним арестом, мечтая выбраться отсюда и прожить более значительную жизнь. Он наконец снял свои очки, и мне показалось, что я впервые увидела всю глубину его горя.
– Может, я и догадывался, но в тюрьме нельзя позволять себе знать то, что знаешь, – он крепко сжал перила крыльца. Я увидела, что он снова носит выпускное кольцо, такое же, как то, что в последний день было на пальце у Минервы.
