По словам Маноло, в тот четверг их вывели из камеры и повели по коридору. На какой-то короткий миг у них появилась надежда, что с девочками все в порядке. Но вместо зала для свиданий их провели вниз, в комнату для допросов. Там их ждали Джонни Аббес, Кандидо Торрес и другие главари СВР, уже изрядно выпившие. Предполагалось, что это будет особое угощение, только для избранных, необычный сеанс пыток: мужчинам собирались сообщить ту самую новость.
Я больше не хотела это слушать. Но я заставляла себя – будто Маноло должен был рассказать, а я должна была услышать, – чтобы как-то все это очеловечить, чтобы мы могли начать прощать.
От того времени остались фотографии, на которых я с трудом могу себя узнать. Худая как мизинец. Один в один моя тощая Норис. Волосы коротко острижены, как у Минервы в последний год, заколоты невидимками. То с одним, то с другим младенцем на руках, еще один дергает меня за платье. И никогда не смотрю в камеру. Постоянно отвожу взгляд.
Но мало-помалу – как это вообще происходит? – я восстала из мертвых. На фотографии, сделанной в тот день, когда наш новый президент приехал посетить памятник девочкам, я стою перед домом накрашенная, с начесом на голове. У меня на руках Жаклин, ей уже четыре года. Мы обе машем флажками.
В тот день президент заехал к нам в гости. Он сидел в том самом старом папином кресле-качалке, пил ледяной лимонад и рассказывал мне о себе. Он сказал, что у него масса планов. Он собирался избавиться от старых генералов, чьи руки все еще были запачканы кровью сестер Мирабаль. Он собирался раздать бедным все имущество, которое они присвоили. Он собирался вылепить из нас нацию, которая будет гордиться собой, а не плясать под дудку империалистов-гринго.
Каждый раз, произнося одно из этих обещаний, он бросал взгляд на меня, словно нуждаясь в том, чтобы я одобрила его планы. А может, на самом деле, и не я, а мои сестры, чьи фотографии висели на стене позади меня. Эти фотографии стали иконами, увековеченными на плакатах, которые уже считались коллекционной редкостью.
Перед уходом президент прочитал стихотворение, которое сочинил по дороге из столицы. Там были какие-то патриотические слова в том духе, что, когда умираешь за свою страну, умираешь не напрасно. Это был президент-поэт, и Маноло время от времени сетовал:
– Ай, если бы только Минерва дожила до этого.
И я начала думать, может быть, действительно, девочки погибли не напрасно.
После этого я научилась контролировать свое горе. Теперь я могла его вынести, потому что могла понять. Было похоже на то, как мне позже объяснял врач, что если удалить одну грудь, то у остального организма будет больше шансов выжить. Только я будто начала жить без нее сразу, еще до того, как ее удалили.
Я отодвинула свое горе в сторону и начала надеяться и планировать.
Когда правительство сменилось во второй раз, я закрыла дверь. Я больше не принимала посетителей. Если вам есть что рассказать, идите и продайте свою историю журналу Vanidades или на ток-шоу «Поговорите с Феликсом». Расскажите им, что вы думаете о перевороте, о том, что год не успел закончиться, как нового президента уже свергли, о мятежниках в горах, о гражданской войне, о высадке морских пехотинцев.
Я случайно услышала одно ток-шоу по радио, которое постоянно слушала Тинита на уличной кухне. Кто-то анализировал ситуацию. То, что он сказал, заставило меня остановиться и прислушаться.
– Диктатуры, – говорил голос, – пантеистичны. Диктатору удается посадить частицу себя в каждого из нас.
Ага, подумала я, положив руку на грудь, где злокачественные клетки уже размножались как сумасшедшие, хотя я еще этого не знала. Так вот что с нами происходит.
На кассете с памятной записью, которую мне прислала радиостанция, голос Маноло звучит нечетко. На кассете надпись: «
Это его последняя трансляция из укрытия в горах.
– Соотечественники-доминиканцы! – восклицает он, и его голос звучит шероховато. – Мы не должны позволить новой диктатуре управлять нами! – Дальше несколько слов теряется в помехах. И в конце: – Поднимайтесь, выходите на улицы! Присоединяйтесь ко мне и моим товарищам в горах! Когда умираешь за свою страну, умираешь не напрасно!
Но никто к ним не присоединился. Спустя сорок дней обстрелов новое правительство объявило амнистию. Партизаны спускались с гор с поднятыми руками. Генералы приказали их расстрелять, всех до единого.
Ракушку, которую Маноло отправил в подарок Мину в свой последний день, получила я. На гладкой части раковины он нацарапал перочинным ножом: «
