Я слышу, как Мину набирает номер Доротео. Это их ежевечерний ритуал перед сном, когда они делятся друг с другом маленькими событиями, которые происходят, пока они не вместе. Если я сейчас войду в комнату, она решит, что должна прервать разговор и переключить внимание на маму Деде.
Поэтому я не спешу. Я выхожу на улицу и встаю у перил крыльца, и в ту же минуту вспоминаю, как это делал Маноло, а до него – Минерва. Когда мы были детьми, у нас была такая игра – она называлась «Темные закоулки». Мы подначивали друг друга выйти ночью в темный сад. Я уходила за границу перил всего один или два раза. А Минерва убегала постоянно, так что нам приходилось без конца ее звать и умолять вернуться. Но мне запало в память, как однажды она на мгновение замерла на крыльце, расправляя плечи, собираясь с духом. Я тогда поняла, что ей тоже
Став старше, каждый раз, когда у нее было плохое настроение, она замирала у этих самых перил и пристально вглядывалась в глубину сада, будто в темном переплетении растений ей виделась новая жизнь или стоявший перед ней вопрос.
Я рассеянно подношу руку к груди из полиуретановой пены и мягко нажимаю на нее, ощущая пустоту внутри.
– Mi amor[273], – раздается из дома голос Мину, и у меня по всему телу бегут мурашки. Ее голос так похож на голос ее матери! – Как наша милашка? Ты водил ее в «Эладос Бон»?[274]
Я ухожу с крыльца на газон, чтобы не подслушивать их разговор, – во всяком случае так я себе говорю. На мгновение мне хочется исчезнуть. Вдыхая ароматы едва различимых растений, я удаляюсь от огней дома, и темнота вокруг сгущается все больше.
Потери. Я могу перечислить их, как список вещей, найденных в тот день на девочках или позднее извлеченных из-под обломков. Этот список был приклеен к коробке, которую выдал нам коронер, и в нем были глупейшие вещи, но они давали мне некоторое утешение. Я повторяла этот список как катехизис, наподобие того, как когда-то девочки декламировали «заповеди» своего домашнего ареста.
Розовая пуховка для пудры.
Красные туфли на высоком каблуке – одна пара.
Каблук от бежевой туфли, два дюйма.
Хаймито на время уехал в Нью-Йорк. Урожай снова выдался хуже некуда, и он считал, что если быстро не раздобыть денег, то мы потеряем землю. Поэтому он устроился на работу на factoría[275] и каждый месяц отправлял домой деньги. Мне стыдно говорить об этом после того, что произошло. Но именно доллары гринго спасли наше ранчо от разорения.
Он вернулся другим человеком. Вернее, он стал больше напоминать себя прежнего. Я тоже стала больше напоминать себя прежнюю – запертую в четырех стенах с мамой и детьми, которые были моей единственной компанией. После этого каждый из нас пошел своей дорогой, хоть мы и жили под одной крышей до самой смерти мамы, чтобы не добавлять ей поводов для страданий.
Отвертка.
Коричневая кожаная дамская сумочка.
Дамская сумочка из красной лакированной кожи, без ремешков.
Желтое нижнее белье из нейлона – одна пара.
Карманное зеркальце.
Четыре лотерейных билета.
Вся наша семья распалась: сначала откололись мужчины, а потом и дети, и каждый пошел своим путем.
Сначала Маноло, погибший через три года после Минервы.
Потом Педро. Он получил свои земли обратно, но тюрьма и потери изменили его навсегда. Он был безутешен, никак не мог вернуться к прежней жизни. Он снова женился и благодаря новой молодой жене возродился к жизни – по крайней мере, так считала мама. Он стал заходить к нам гораздо реже, а потом и вовсе перестал появляться. Все это, начиная с его молодой жены, могло бы ужасно ранить бедную Патрию.
А потом Леандро. Пока Маноло был жив, Леандро был рядом с ним днем и ночью. Но когда Маноло ушел в горы, Леандро остался дома. Может, понял, что это ловушка, может, методы Маноло стали для него слишком радикальными – не знаю. После смерти Маноло Леандро ушел из политики. Стал крупным строителем в столице. Иногда, когда мы едем по Санто-Доминго, Жаклин показывает нам то одно представительное здание, то другое, с гордостью заявляя:
– Это папа построил!
Гораздо неохотнее она рассказывает о его второй жене, новой, все пополняющейся семье, сводных братьях и сестрах, которые младше ее собственного ребенка.
Чек из «Гальо».
Молитвенник, скрепленный резинкой.
Мужской кошелек, в одном из отделений – пятьдесят шесть сентаво.
Кольца – семь штук, из них три золотых кольца без вставок, одно золотое кольцо с небольшим бриллиантом, одно золотое кольцо с опалом и четырьмя жемчужинами, один мужской перстень с гранатом и гравировкой в виде орла, серебряное кольцо-печатка с инициалами.
Подвеска-скапулярий Богоматери Скорбящей.
Медальон Святого Христофора.
