Время бабочек полностью

Я не стала отдавать ракушку Мину. На самом деле некоторое время я не сообщала ей о его смерти. Когда она спрашивала, я говорила:

– Да-да, папи все еще в горах, сражается за то, чтобы мир стал лучше.

Примерно через год я решила, что пришло его время отправиться на небеса к ее мами, тете Патрии и тете Мате, живущим в том самом лучшем мире.

Когда я сказала ей это, она посмотрела мне в глаза – к тому времени ей уже исполнилось восемь – и ее личико стало очень серьезным.

– Мама Деде, – сказала она, – папи умер?

Тогда я отдала ей ракушку, чтобы она сама прочитала его прощальные слова.

– Какая забавная женщина, – говорит Мину. – Сначала я подумала, что вы подруги или что-то в этом роде. Где ты ее подобрала, мама Деде?

– Я ее подобрала?! Ты, кажется, забываешь, mi amor[271], что от музея до меня всего пять минут езды, и сюда тащатся все кому не лень, чтобы услышать историю из первых уст, – я все сильнее раскачиваюсь в кресле и все сильнее злюсь. Всем кажется, что ко мне легко навязаться. Режиссер из Бельгии, заставивший меня позировать с фотографиями девочек в руках; дама из Чили, пишущая книгу о женщинах и политике; школьники, которые просят показать им косу Мате поближе и рассказать, зачем я ее вообще отрезала.

– Но мама Деде, – говорит Мину. Теперь она сидит на подоконнике, высовываясь из своей освещенной комнаты в галерею, где я выключила свет, чтобы не налетели комары. – Почему ты не можешь просто говорить «нет»? Мы запишем историю на кассету и будем брать за нее сто пятьдесят песо, а в придачу бесплатно будет идти подписанная тобой глянцевая фотография.

– Ну ты даешь, Мину, откуда такие идеи?! Превратить в прибыльное предприятие нашу трагедию! – потому что на самом деле наша трагедия – это трагедия всей страны.

Но Мину смеется, наслаждаясь этой восхитительно кощунственной мыслью, и я тоже улыбаюсь:

– В тот день, когда мне надоест, я просто прекращу это делать.

Я постепенно успокаиваюсь, раскачиваясь с меньшей силой. Конечно, уговариваю себя, я могу остановиться в любой момент.

– Когда это будет, мама Деде? Когда ты поймешь, что отдала достаточно?

Интересно, в какой момент вместо того, чтобы слушать истории о сестрах Мирабаль, я начала сама рассказывать их историю?

Другими словами, когда я превратилась в оракула?

Мы с моей подругой Ольгой иногда выбираемся на ужин в ресторан. Мы имеем право пожить для себя, убеждаем мы друг друга, будто наполовину в это сами не верим. Две разведенные mujeronas[272] пытаются догнать то, что наши дети называют современностью. С Ольгой мне легко обсуждать такие вещи. Я спросила ее, что она думает.

– Я скажу тебе, что я думаю, – говорит она. Мы в ресторане «Альмиранте», где официанты, по нашему общему мнению, не иначе как отставные функционеры времен Трухильо. Такие самодовольные и манерные. Но хотя бы не смотрят косо на то, что две женщины ужинают совсем одни. – Я думаю, что ты заслуживаешь собственную жизнь, – она отмахивается от моего протеста. – Дай мне закончить мысль. Ты все еще живешь прошлым, Деде. Ты живешь в той же деревне, сидишь в том же старом доме, в окружении тех же вещей и людей, которые знают тебя с тех пор, как ты ходила пешком под стол.

Она составляет список того, что якобы мешает мне жить собственной жизнью. А я думаю: «Да я бы ни за что на свете не отказалась от всего этого. Я бы лучше умерла».

– У тебя на календаре все еще шестидесятый, – заключает она. – Но на дворе девяносто четвертый год, Деде, тысяча девятьсот девяносто четвертый!

– Ты ошибаешься, – говорю я ей. – Я вовсе не застряла в прошлом. Я просто взяла его с собой в настоящее. И проблема в том, что мало кто из нас это сделал. Как там говорят гринго, если не изучать историю своей страны, то она повторяется?

Ольга отмахивается от этой теории.

– Гринго много чего говорят.

– И много чего так и есть, – говорю я. – Много чего.

Мину обвиняет меня в том, что я поддерживаю гринго. А я ей отвечаю: «Я за того, кто прав в данный конкретный момент».

Ольга вздыхает. Я знаю почему: политика ее не интересует.

Я возвращаю разговор к прежней теме.

– И вообще, я не об этом спросила. Мы говорили о том, как я превратилась из слушателя в оракула.

– Хм-м-м, – тянет она. – Дай подумать.

Тогда я говорю ей, что думаю я.

– Когда закончилась борьба и наш моральный дух был сломлен, – она грустно качает головой в ответ на мою оценку нашего недавнего времени, – вот тогда я и открыла свои двери и вместо того, чтобы слушать, начала говорить. Мы потеряли надежду, и нам нужно было услышать эту историю, чтобы понять, что с нами произошло.

Ольга откинулась назад, ее лицо выражало предельное внимание, будто она слушала, как кто-то проповедует то, во что она верит.

– Знаешь, Деде, это очень хорошо, – говорит она, когда я замолкаю. – Тебе стоит приберечь эти мысли до ноября, когда нужно будет сказать очередную речь.