Маноло вернулся очень поздно. Я сплю в передней комнате, которая служит ему кабинетом в течение дня, так что всегда знаю, когда он приходит домой. Чуть позже из спальни донесся их разговор на повышенных тонах.
Вечером мы с Минервой шили шторы в средней комнате, служившей кухней, гостиной, столовой и всем, чем только можно. Часы пробили восемь, а Маноло все еще не было. Не знаю почему, но, когда бьют часы, отсутствие человека ощущается острее.
И тут раздались душераздирающие рыдания. Моя храбрая Минерва! Я еле сдерживала слезы, чтобы не начать плакать вместе с ней.
Мину потянулась к маме из своего манежа, протягивая ей мою старую куклу, которую я ей подарила.
«Так. Я знаю, между вами что-то происходит, – сказала я. И предположила: – Другая женщина, так?»
Минерва еле заметно кивнула. Ее плечи сотрясались от рыданий.
«Ненавижу мужчин, – сказала я, скорее пытаясь убедить себя. – Я правда их ненавижу».
Двадцать пятое августа, воскресенье, день, Господи, как жарко!
Отношения Маноло и Минервы идут на поправку. Я занимаюсь ребенком, чтобы они могли проводить время вместе, а они ходят на прогулки, держась за руки, как молодожены. Иногда по ночам они ускользают на собрания, и я вижу, что в сарае горит свет. Обычно я забираю малышку к родителям Маноло, и мы проводим время с ними и с близнецами, а потом пешком идем домой в сопровождении брата Маноло, Эдуардо. Я держусь от него на расстоянии. Впервые в жизни я так поступаю с вполне приятным, вполне симпатичным молодым человеком. Я уже говорила, с меня хватит этих мужчин.
Седьмое сентября, суббота, утро
На наш маленький домик снизошло новое теплое чувство. Сегодня утром Минерва зашла на кухню, чтобы сварить Маноло его cafecito[130], и ее лицо выражало какую-то особую нежность. Она обняла меня сзади и прошептала мне на ухо: «Спасибо тебе, Мате, спасибо. Борьба снова свела нас вместе. Ты снова свела нас вместе».
«Я?» – с удивлением переспросила я, хотя с тем же успехом могла бы спросить: «Какая борьба?»
Двадцать восьмое сентября, суббота, перед рассветом
Это будет длинная запись… В моей жизни наконец произошло кое-что важное. Всю ночь я почти не сомкнула глаз, а завтра – или, точнее, сегодня, поскольку уже почти рассвело, – я возвращаюсь в столицу к началу занятий. Минерва в конечном итоге убедила меня, что мне лучше все-таки доучиться и получить диплом. Но после того как с ней поступили, у меня не осталось почти никаких иллюзий по поводу учебы в университете.
Как обычно перед поездкой, я ворочалась с боку на бок, мысленно пакуя сумки в дорогу и распаковывая их обратно. В конце концов я все-таки задремала, и мне снова приснился сон о папе. На этот раз, вытащив из гроба все куски свадебного платья, я заглянула внутрь и увидела, как один за другим сменяют друг друга знакомые мне мужчины. Последним оказался папа, но, пока я на него глядела, он потихоньку исчезал, пока совсем не растворился и гроб не остался пустым. Содрогнувшись от ужаса, я проснулась, зажгла лампу и села в кровати, слушая, как бешено колотится сердце.
Окончательно проснувшись, я поняла: то, что я приняла за сердцебиение, оказалось отчаянным стуком в передние ставни. Чей-то голос настойчиво шептал: «Открывайте!»
Когда я нашла в себе смелость открыть ставни, в первые секунды я не могла понять, кто это был. «Что вам нужно?» – спросила я с самой неприветливой интонацией.
Голос настаивал. Разве это не дом Маноло Тавареса?
«Он спит. Я сестра его жены. Что вам нужно?» К этому моменту в неверном свете я разглядела лицо, которое, кажется, помнила по своему сну. Это было самое приятное мужское лицо из всех, что я видела.
Он сказал, что ему поручено кое-что доставить, и настойчиво просил его впустить. Говоря все это, он то и дело оглядывался на машину, припаркованную прямо перед нашей входной дверью.
Недолго думая, я побежала ко входу, открыла задвижку и распахнула дверь как раз вовремя, чтобы он занес длинный деревянный ящик из багажника машины в переднюю. Я быстро закрыла за ним дверь и кивком указала на кабинет. Он пронес ящик туда, подыскивая, куда его можно было бы спрятать.
В конце концов мы договорились поставить его под койкой, на которой я спала. Я поражалась самой себе, насколько быстро я прониклась миссией этого незнакомца, какой бы она ни была.
Потом он задал мне очень странный вопрос: «Вы младшая сестра Бабочки?»
Я сказала, что я сестра Минервы. Заметь, я пропустила слово «младшая».
Он изучал меня, пытаясь что-то понять: «Ты ведь не из наших, так?»
Я не понимала, о каких «наших» идет речь, но тут же безоговорочно поняла, что хочу участвовать во всем, в чем участвует он, что бы это ни было.
После его ухода я не могла заснуть и все думала о нем. Я снова и снова мысленно перебирала все, что запомнила о нем, и ругала себя за то, что не заметила, было ли у него кольцо на безымянном пальце. Но я знала, что, даже если он женат, я от него не откажусь. Именно в тот момент я почувствовала, что начинаю потихоньку прощать папу.
Несколько минут назад я встала и вытащила тяжелый ящик из-под кровати. Он был заколочен гвоздями, но гвозди немного поддавались с одной стороны, так что мне удалось немного приоткрыть крышку. Я поднесла лампу поближе и заглянула внутрь. Когда я поняла, что находится внутри, то чуть не выронила лампу из рук: там было оружие – столько оружия, что его хватило бы на целую революцию!
Утро – скоро уезжаю…
Маноло и Минерва мне все объяснили.
Сейчас в стране вовсю идет создание подполья. У всех и вся есть кодовые имена и названия. Прозвище Маноло – Энрикильо, в честь одного из великих вождей племени таино, а у Минервы, само собой, – Бабочка. Если кто-то говорил «туфли для тенниса», все, кому надо, понимали, что речь идет о боеприпасах. «Ананасы для пикника» обозначали гранаты. «Козел должен умереть, чтобы у нас была еда для пикника». (Понимаешь? Это что-то вроде тайного языка.)
Подпольные группы действуют по всему острову. Оказывается, Паломино[131] (вчерашний мужчина) на самом деле инженер, работающий над проектами по всей стране, поэтому для него вполне естественно ездить по городам и доставлять нужные грузы от одной подпольной группы до другой.
Я сразу сказала Минерве и Маноло, что хочу вступить в группу. От волнения у меня перехватывало дыхание. Но в присутствии Минервы я старалась это скрывать. Я боялась, что она начнет меня защищать и скажет, что я могу приносить не меньше пользы, если буду шить бинты – их на всякий случай тоже кладут в ящики с боеприпасами, которые прячут в горах. Я больше не хочу, чтобы со мной нянчились, как с маленькой. Я хочу быть достойной Паломино. Внезапно все юноши, которых я знала, с нежными руками и легкой жизнью, показались мне милыми пупсиками, из которых я выросла и которые перешли по наследству Мину.
Четырнадцатое октября, понедельник, утро, столица
Я совсем потеряла интерес к учебе. Я хожу на занятия только для того, чтобы поддерживать свое прикрытие второкурсницы архитектурного факультета. Моя истинная личность теперь – Бабочка (Вторая), которая ежедневно, ежечасно ждет сообщений с севера.
Я съехала от доньи Челиты под предлогом того, что нуждаюсь в большем уединении, чтобы посвятить себя работе. На самом деле это не такая уж и ложь, просто работа, которой я себя посвящаю, не та, что она себе представляет. Наша ячейка поселила нас с Соней, тоже студенткой университета, в эту квартиру над магазинчиком на углу. Здесь находится один из центров, а это значит, все грузы, поступающие в столицу с севера, доставляются в первую очередь сюда. И угадай, кто их привозит? Мой Паломино! Представь себе, как он удивился, когда впервые постучал в нашу дверь и я ему открыла!
Квартира находится в простеньком районе, где живут студенты победнее. Некоторые из них, возможно, догадываются, чем мы с Соней занимаемся, и наблюдают за нами. Конечно, кто-то наверняка предполагает самое плохое, учитывая, что мужчины заходят к нам в самое непотребное время. Я всегда прошу их посидеть подольше, чтобы хватило на cafecito[132] и создавалась иллюзия, что они обычные гости. Для меня это вполне естественно. Мне всегда нравились мужчины, когда они заходят в гости, а ты уделяешь им внимание, слушаешь, что они говорят. Теперь я могу использовать свои таланты во имя революции.
Но на самом деле мне интересен только один мужчина – мой Паломино.
Пятнадцатое октября, вторник, вечер
Какой необычный способ отпраздновать мой двадцать второй день рождения! (Хоть бы только Паломино приехал сегодня с доставкой.)
Признаюсь, я немного хандрю в последнее время. Соня напоминает мне, что мы должны идти на жертвы ради революции. Спасибо тебе, Соня. Я уверена, это обязательно всплывет в моей crítica[133] в конце месяца. (Господи, мне все время кажется, что я всегда буду сравнивать себя с Минервой и сравнение никогда не будет в мою пользу.)
Как бы там ни было, мне нужно запомнить схему, прежде чем мы сожжем оригинал.
Седьмое ноября, четверг, ночь
Сегодня у нас был неожиданный гость. Мы как раз собирались рисовать схемы для наборов под кодовым названием «Колпачок», когда в дверь постучали. Можешь мне поверить, мы с Соней подскочили, как будто взорвалась бумажная бомба. У нас есть запасной выход через заднее окно, но Соня взяла себя в руки и спросила, кто там. Это оказалась донья Ита, наша хозяйка, которая поднялась к нам с нижнего этажа с небольшой проверкой.
Мы вздохнули с таким облегчением, что даже не сообразили убрать со стола наши схемы. Я все еще волнуюсь, что она могла краем глаза заметить, чем мы занимаемся, но Соня говорит, что у этой женщины на уме совсем другие запрещенные дела. Она намекнула, что, если Соня или я когда-нибудь попадем в беду, она знает кое-кого, кто мог бы нам помочь. Я так сильно покраснела, что донья Ита, должно быть, очень удивилась, что эта сами-знаете-кто смутилась при упоминании сами-знаете-чего.
Четырнадцатое ноября, четверг, день
Паломино появляется у нас часто и не всегда с доставкой. Мы с ним подолгу разговариваем. Соня всегда придумывает какой-нибудь предлог и уходит из дома по делам. Она оказалась гораздо более милой, чем я ожидала. Сегодня, чтобы мы не умерли от голода, она оставила нам небольшую миску arroz con leche[134] – хм… Как известно, с кем рис отведать согласишься, с тем очень скоро обручишься.
И самое смешное. Донья Ита столкнулась с Паломино на лестнице и назвала его дон Жуан! Она, наверное, думает, что он наш сутенер, потому что именно он приходит к нам чаще всех. Когда он мне рассказал, я рассмеялась. Но на самом деле у меня лицо заливалось краской при одной только мысли об этом. Мы же еще не говорили о наших чувствах друг к другу.
Внезапно он стал очень серьезным, и эти прекрасные карие глаза становились все ближе и ближе. И тогда он меня поцеловал, поначалу очень сдержанно и как бы для знакомства…
Боже мой, я просто без ума от него!
Шестнадцатое ноября, суббота, ночь
Сегодня снова приходил Паломино. Мы наконец назвали друг другу наши настоящие имена, хотя, я думаю, он уже знал мое. Леандро Гусман Родригес, как же оно приятно звучит! Потом мы долго рассказывали о себе друг другу. Мы словно положили наши жизни рядышком и любовались ими.
Оказалось, что его семья живет в Сан-Франсиско неподалеку от дома Деде, где я жила, когда доучивалась в школе. Четыре года назад он приехал в столицу, чтобы получить докторскую степень. Это как раз, когда я только поступила в университет! На фестивале меренге[135] в пятьдесят четвертом мы, должно быть, танцевали буквально бок о бок. Он там был, и я там была.
Мы откинулись на спинку дивана, удивляясь этому совпадению. А потом наши руки встретились, ладонь к ладони, и наши линии жизни совместились.
Первое декабря, воскресенье, ночь
Вчера вечером Паломино остался ночевать у нас – но ничего такого, на койке в комнате с боеприпасами! Я всю ночь не могла сомкнуть глаз от одной только мысли, что мы спим под одной крышей.
Угадай, чье имя я написала на бумажке и носила в правой туфле весь день?
Теперь он не приедет еще пару недель – будет проходить подготовку в горах, что-то вроде этого, ему нельзя говорить. А следующая его доставка будет последней. До конца месяца квартиру нужно освободить. В этом районе стало слишком много рейдов, и Маноло беспокоится.
Комната с боеприпасами, кстати, – это подсобное помещение в глубине квартиры, где мы храним все грузы и где, кстати, я прячу тебя, дорогой дневник, каждый раз засовывая тебя между балкой и дверью. Хорошо бы тебя случайно не оставить там, когда мы будем съезжать. Так и вижу, как тебя найдет донья Ита, откроет, ожидая обнаружить там целый список клиентов, а вместо этого – упаси Бог! – увидит схему «Колпачок». Может, она подумает, что это какое-то хитроумное приспособление для абортов?!
В сотый раз за последние несколько месяцев я думаю, не стоит ли мне тебя просто сжечь?
Пятнадцатое декабря, воскресенье, день
Эти выходные были тяжелее, чем все последние два месяца вместе взятые. Я так сильно нервничаю, что даже не могу писа́ть. Паломино так и не появился, как планировалось. И мне даже не с кем это обсудить, так как Соня уже уехала в Ла-Роману. Я поеду домой через несколько дней, и все последние грузы должны быть доставлены и вещи собраны до моего отъезда.
Кажется, у меня начали появляться трусливые мысли. Много месяцев все шло как по маслу, а теперь, я уверена, произойдет что-то плохое. Не могу перестать думать, что донья Ита донесла на нас из-за схемы гранат, оставленной на виду в тот раз, когда она нанесла нам неожиданный визит. Еще волнуюсь, что Соню могли схватить на выезде из города, и я попаду в засаду, когда доставят мой последний груз.
Я вся на нервах. Я никогда не умела быть храброй в одиночку.
Шестнадцатое декабря, понедельник, утро
Вчера вечером я не ждала Паломино, так что, услышав машину, подъезжающую к зданию, я подумала: ВОТ ОНО! Я уже была готова сбежать через заднее окно с дневником в руке, но, слава Богу, сначала подбежала к переднему посмотреть, кто в машине. Это был он! Я сбежала вниз по лестнице, прыгая через ступеньку, и выбежала на улицу, и обнимала, и целовала его, как та самая женщина, которой меня считают соседи.
Мы оставили коробки, которые он привез, в подсобке, а потом стояли некоторое время в нерешительности, печально глядя друг на друга. Эта разрушительная работа противоречила тому, что было в наших сердцах. Потом он сказал, что ему не нравится, что я нахожусь в квартире совсем одна. И что он слишком беспокоится обо мне, чтобы уделять достаточно внимания революции.
Когда он это сказал, мое сердце забилось чаще. В глубине души я считаю, что любовь важнее борьбы, или, может быть, что любовь – это более важная борьба. Я никогда не смогла бы отказаться от Леандро в пользу высоких идеалов так, как, мне кажется, отказались бы друг от друга Минерва и Маноло, если бы им пришлось принести высшую жертву. И поэтому вчера вечером меня так – ох, как сильно! – тронуло, что он считает точно так же.
