Шел уже второй час ночи, когда Педро, Норис и я вышли от мамы и направились домой. Нельсон остался у мамы, заявив, что он собирается встретить Новый год за разговорами со своими дядями. По пути я увидела свет в окне дома одной молодой вдовы и поняла, что мой сын встретит Новый год не только за разговорами. Ходили слухи, что мой мальчик сеял дикий овес[138] рядом с отцовскими плантациями какао. Я попросила Педро поговорить с сыном, но мы же знаем, какими бывают мужчины. Он гордился Нельсоном, ведь тот показал себя настоящим мачо еще до того, как стал взрослым мужчиной.
Мы добрались до дома и легли спать, но проспали всего пару часов, как вдруг спальня озарилась ярким светом. Моей первой мыслью было, что с неба спустились ангелы, их пылающие факелы сверкали, их сильные крылья переворачивали все вокруг. Окончательно проснувшись, я увидела, что это свет фар, которые какая-то машина направила прямо на окно нашей спальни.
Ай, Dios mío![139] Я растолкала Педро и вылетела из постели, до смерти испугавшись, что что-то случилось с моим мальчиком. Педро постоянно твердит, что я слишком сильно опекаю сына. Но с тех пор, как я потеряла ребенка тринадцать лет назад, мой самый большой страх – что мне придется закопать в землю еще одного. Вряд ли я смогу вынести это снова.
В машине были Минерва, Маноло, Леандро и да, Нельсон, – все совершенно пьяные. Они с трудом могли сдерживать восторг, пока не забрались в дом. Они только что настроили приемник на радиостанцию Rebelde[140], чтобы послушать новогодние новости, и услышали триумфальное объявление. Батиста[141] бежал! Фидель, его брат Рауль и Эрнесто, которого называют Че, вошли в Гавану и освободили страну! Cuba libre! Cuba libre![142]
Минерва начала петь наш гимн, и остальные присоединились к ней. Я пыталась их утихомирить, и они наконец пришли в чувство, когда я напомнила им, что
Педро, напротив, все не унимался и жаждал праздновать победу. Так уж повелось: стоит ему испытать какую-то сильную эмоцию, он знает только один способ ее выразить, если я рядом.
Он овладел мной, и через несколько недель я поняла, что беременна. Поскольку задержка наступила все в том же январе, мне нравится думать, что Рауль Эрнесто начал свой долгий путь на эту землю в первый день этого полного надежд нового года.
Когда я сказала Педро, что у меня не было этих дней уже два месяца, он ответил:
– Может, они у тебя уже совсем прекратились, как думаешь?
Как я уже говорила, прошло уже тринадцать лет, с тех пор как я понесла в последний раз.
– Давай попробую туда проникнуть и посмотреть, что там творится, – сказал он, ведя меня за руку в спальню. Наш Нельсон ухмыльнулся. Он уже все понимал про сиесты.
Прошел еще один месяц, и эти дни у меня снова не наступили.
– Педро, – сказала я, – я беременна, это точно.
– Как это может быть, мами? – дразнил меня он. – Да нам уже к внукам пора готовиться. – Он кивнул на наших взрослых сына и дочь, которые играли в домино, подслушивая наши секреты.
Норис соскочила со стула.
– Ай, мами, неужели правда? – Скоро ей должно было исполниться пятнадцать, она наконец выросла из кукол, и уже через два, три, может, десять лет родит собственных детей. (Впрочем, всем известно, что современные женщины никуда не торопятся, взять хотя бы Минерву!) Но Норис была как я, она хотела всецело посвятить себя призванию и в своем нежном возрасте только и мечтала о том, чтобы раствориться в детях.
– Почему бы тебе не обзавестись собственным ребеночком? – дразнил ее Нельсон, будто тыкая палочкой в то место, где сестра уже тысячу раз просила не трогать, потому что ей было больно. – Может, Марселино хочет стать папочкой?
– Прекрати! – повысила голос Норис.
– Прекрати, – передразнил ее Нельсон. Иногда я дивилась, как может мой сын встречаться с женщиной, а потом приходить домой и так безобразно издеваться над сестрой.
Педро нахмурился.
– Если этот Марселино еще раз к тебе подойдет, мало ему не покажется.
– Помогите мне придумать имя, – попросила я, используя ребенка, чтобы отвлечь их от глупой перебранки.
Я посмотрела на свой живот, будто ожидая, что Господь написал имя на моем хлопковом домашнем платье. И тут я почувствовала, будто Его язык заговорил у меня во рту. Сама по себе я никогда даже не подумала бы назвать сына в честь революционеров.
– Эрнесто, – сказала я. – Я назову его Рауль Эрнесто.
– Эрнесто? – переспросила Норис, состроив гримасу.
Но у Нельсона загорелись глаза, так что мне стало не по себе.
– Для краткости будем звать его Че.
– Че! – воскликнула Норис, зажав нос. – Что это вообще за имя такое?
