Каждый раз, когда они нас навещали, из столицы к нам приезжал Леандро, а из Сан-Франсиско – этот кудрявый человек, Нино, и его милая жена Дульсе. Они встречались с Кукой, и Фафой, и еще одним человеком, по имени Мариен, и время от времени обращались друг к другу вымышленными именами. Им было нужно место для собраний, и я предложила им встречаться на нашей земле. Между рощами какао-деревьев и платанов была подходящая небольшая поляна. Педро поставил туда несколько плетеных кресел и подвесил гамаки под тростниковой крышей, это было место для отдыха работников и сиесты в самое жаркое время дня. Минерва и ее товарищи сидели там часами и разговаривали. Один или два раза шел дождь, я пригласила их зайти в дом, но они отказались, зная, что это была лишь вежливость с моей стороны. И я была благодарна им за то, что они меня оберегали. Если бы нагрянула СВР, мы с Педро могли поклясться, что ничего не знали об этих собраниях.
Сложности возникали, когда Нельсон приезжал домой из школы. Он горел желанием участвовать во всем, что бы ни замышляли его дяди. Только из уважения ко мне, я уверена, они держали его на расстоянии. Но делали это мягко, по-товарищески, чтобы не уязвить гордость молодого человека. Они то отправляли его принести еще льда или cigarrillos[148], то говорили: «Прошу тебя, Нельсон, hombre[149], ты мог бы отогнать машину к Джимми и разобраться, что случилось с радиатором? Ведь нам еще гнать обратно в столицу сегодня ночью». Один раз они отправили бедного мальчика до самого Сантьяго забрать аккумуляторы для коротковолнового передатчика.
Когда он вернулся в тот день, я спросила его:
– Что у них там происходит, Нельсон? – я и так знала, но хотела услышать, что было известно ему.
– Ничего особенного, мама, – сказал он.
Но потом тайна, которую он хранил, стала больше, чем он мог вместить в себя. За несколько дней до наступления июня он наконец доверился мне.
– Они ждут его в следующем месяце, – прошептал он. – Вторжения, да! – добавил он, когда увидел взволнованное выражение на моем лице.
Но знаете, почему это выражение там появилось? Я вам скажу. До конца июня мой Нельсон должен был уехать в столицу, в школу, быть там в безопасности. Ему нужно было учиться усердно, если он хотел выпуститься вовремя, чтобы поступить в университет осенью. У нас с ним был свой маленький заговор, который мы собирались раскрыть его отцу за день до начала занятий в университете.
Теперь я сама собиралась отправиться в путь. Мама не могла в это поверить, когда я спросила, посидит ли она с Манолито эти четыре дня. Да что там, я же на пятом месяце, воскликнула мама. Мне вообще не стоит разъезжать по округе!
Я объяснила ей, что поеду с падре де Хесусом и группой паломников из Сальседо и что эта поездка важна для меня, чтобы вновь утвердиться в вере. Мы собирались добраться до Констансы. Горный воздух должен был пойти на пользу моему ребенку. И, я слышала, дорога туда довольно хорошая. Я не уточнила, от кого я это узнала (от Минервы) и в связи с чем: войска патрулировали Кордильеры вдоль и поперек на случай, если какие-нибудь партизаны, вдохновленные кубинцами, надумают спрятаться в горах.
– Ай, Пресвятая Дева, тебе одной известно, что творится с моими девочками, – это было все, что сказала мама. Она давно смирилась со странными и своенравными поступками своих дочерей. И да, она посидит с Манолито. И с Норис.
Я хотела, чтобы моя девочка поехала в эту поездку со мной, но уговаривать ее было бесполезно. Сестра Марселино пригласила Норис на вечеринку по случаю ее пятнадцатилетия, и ей предстояло еще переделать кучу дел.
– Но до вечеринки же еще две недели, mi amor[150]. – Я не упомянула о том, что мы уже выбрали фасон и раскроили ее платье, купили атласные лодочки и соорудили пробную прическу.
– Ай, мами! – застонала она. – Por favor[151]. Как ты не понимаешь, что в вечеринках все веселье в подготовке?
Как сильно она отличалась от меня в ее возрасте! С одной стороны, мама вырастила нас в старомодном духе: например, нам не разрешалось ходить на танцы, пока нам не исполнится пятнадцать. Но я растила свою дочь в ногу со временем: никто не собирался держать ее взаперти и учить слепому повиновению. И все же я всем сердцем желала, чтобы с помощью своих крыльев она воспарила поближе к небесному подолу нашей Пресвятой Богородицы, а не порхала с цветка на цветок, которые не заслуживают и толики ее внимания.
Я не переставая молилась о ней, но это было похоже на то, что Педро не мог отпустить нашего сына в школу. Если сама Богородица еще не решила, что моей девочке пора восславлять Господа, я уж точно не могла уговорить ее на поездку с кучкой «пожилых дам» и священников с дурным запахом изо рта. (Да простит ее Бог!)
