Раздались крики, и по склону к нам побежали четверо… нет, пятеро мужчин в камуфляжной форме. За ними следовали те самые крестьяне, которых мы видели по обочинам дороги, когда ехали сюда, и больше дюжины гвардейцев, вооруженных мачете и пулеметами. Преследуемые пригибались к земле и продвигались перебежками из стороны в сторону, направлялись к гостевому дому, чтобы найти укрытие.
Наконец они добрались до открытой террасы. Я отчетливо видела их окровавленные и отчаянные лица. Один из них был тяжело ранен и прихрамывал, у другого на лбу был повязан платок. Третий крикнул двум другим, чтобы они оставались там, один из них повиновался и бросился на террасу.
Но второй, похоже, не услышал его, поскольку продолжал бежать в нашу сторону. Я вгляделась в его лицо. Это был мальчишка не старше Норис. Наверное, поэтому я выкрикнула: «Ложись, сынок! Ложись!» Его глаза встретились с моими как раз в тот момент, когда пуля попала ему прямо в спину. Когда жизнь покидала его, я увидела, что на его молодом лице замерло выражение удивления, и подумала: «Боже мой, он же один из нас!»
С той горы я спускалась совсем другой женщиной. Возможно, у меня было прежнее миловидное лицо, но теперь я несла в себе не только своего ребенка, но и этого мертвого мальчика.
Моего сына, родившегося мертвым тринадцать лет назад. Моего сына, убитого несколько часов назад.
Я проплакала всю дорогу, пока мы спускались с горы. Я смотрела в затянутое паутиной трещин окно изрешеченной пулями машины на братьев, сестер, сыновей, дочерей, на всех и каждого, на всю мою человеческую семью. Потом я попыталась поднять глаза на нашего Отца, но не смогла разглядеть Его Лицо из-за темного дыма, укутавшего вершины гор.
Я заставила себя молиться, чтобы не плакать. Но мои молитвы скорее были похожи на затевающуюся ссору.
Господи, я не хочу сидеть сложа руки и смотреть, как умирают мои дети, даже если Ты в Своей великой мудрости так решишь.
Они встретили меня по дороге в город: Минерва, Мария Тереса, мама, Деде, Педро, Нельсон. Норис плакала от ужаса. Именно после этого я заметила в ней перемену, будто ее душа наконец созрела и начала собственный путь. Когда я вышла из машины, она побежала ко мне, раскинув руки, как человек, увидевший воскресшего из мертвых. Услышав по радио новости об обстреле, все они были уверены, что меня уже нет в живых.
Нет, Патрия Мерседес вернулась, чтобы рассказать им все. Чтобы рассказать все.
Но говорить я не могла. Я была в состоянии шока, я оплакивала того погибшего мальчика.
На следующий день все газеты написали: в горах погибло сорок девять мужчин и мальчиков. Мы видели, как спаслись четверо, и ради чего? Их ждали только пытки, о которых я даже думать не хочу.
Шесть дней спустя мы узнали, что пляжи к северу от нас настигла вторая волна сил вторжения. Мы видели, как низко летели самолеты, похожие на шершней. А потом мы прочитали в газетах, что корабль, на борту которого было девяносто три человека, разбомбили до того, как он успел причалить к берегу; еще одному, с шестьюдесятью семью повстанцами на борту, удалось причалить, но армия с помощью местных campesinos[156] выследила бедных мучеников.
Я не вела счет тем, кто умер. Я держала руку на животе, сосредоточившись на том, кто был живым.
До назначенного срока оставалось меньше месяца, когда я отправилась в Сальседо на августовское собрание нашей Группы христианской культуры. Это была первая встреча после той злополучной поездки. Падре де Хесус и брат Даниэль весь июль провели в столице, совещаясь с другими священнослужителями. На собрание в Сальседо пригласили лишь нескольких самых давних членов Группы, которых – я поняла это позже – выбрали как уставших от Церкви-Матери, под юбкой которой они долгое время прятались, и готовых к участию в Церкви Воинствующей.
Они выбрали правильно, всё так. Я чувствовала себя вполне готовой, несмотря на свой нешуточный размер и вес.
В ту самую минуту, когда я вошла в часовню, я поняла: Господь наш Иисус по-прежнему среди нас, но по-другому. На литургии никто больше не щебетал о том, как в день обручения чьей-то внучки святой Зенон сделал погоду солнечной или как святая Люсия излечила чью-то корову от глазной болезни. В часовне стояла тишина, полная ярости карающих ангелов, которые словно сияли еще ярче, прежде чем нанести удар.
Священники решили, что не могут вечно ждать приезда папы или архиепископа. Время пришло, ибо Господь сказал: я приду не только с плугом, но и с мечом, чтобы освободить тех, кто изранен.
Я не могла поверить, что это говорил тот же падре де Хесус, у которого несколько месяцев назад страх затмевал веру! Но опять же, здесь, в этой часовенке, была Патрия Мерседес, которая раньше и бабочки не обидела бы, а теперь кричала:
– Да здравствует революция!
Вот так мы и переродились в духе мстительного Господа. Мы больше не были Его агнцами. Теперь мы назывались Acción Clero-Cultural[157]. Обратите внимание: действие стояло первым!
