По этому самому коридору я шла в последние дни пятьдесят девятого года, заходя в спальни своих детей, проходя мимо гостиной и через заднюю галерею во двор, беспокоясь, правильно ли я поступила, подвергнув свою семью риску угодить в лапы СВР. У меня перед глазами все время стоял тот гостевой дом в горах: у него обрушивалась крыша и складывались стены, словно у хлипкого домишки, построенного на песке. Мой страх проделывал со мной такой фокус: я переносила это видение на свой дом, и он рушился и падал.
Бродя по дому и твердя молитвы, я мысленно восстанавливала дом, вешала дверь обратно на скрипучие петли, прибивала половицы, ставила на место оконные переплеты.
– Помоги нам Господь, – повторяла я. – Помоги нам Господь.
Раулито почти все время был у меня на руках и заходился ужасным плачем, пока я бродила по дому, пытаясь успокоить и его, и себя.
Деде приходит в себя и замечает, что тишина сада становится глубже, темные бутоны распускаются, их аромат ощущается сильнее из-за отсутствия цвета и света. Лицо интервьюерши погружается в тень, его черты медленно расплываются.
Гостья суетливо вскакивает с кресла, как будто ей только что указали на выход.
– Бог ты мой, я не думала, что уже так поздно.
– Нет-нет, это вовсе не indirecta[163], – смеется Деде, жестом приглашая ее сесть на место. – У нас есть еще несколько минут.
Интервьюерша присаживается на край кресла, будто понимая, что по большому счету разговор окончен.
– Это стихотворение всегда приходит мне на ум по вечерам, – объясняет Деде. – Минерва очень любила его цитировать в те последние месяцы, когда они с Мате и Патрией жили у мамы. Когда мужья были в тюрьме, – добавляет она, видя, что перемена адреса вызывает на лице у дамочки недоумение. – Все, кроме Хаймито.
– Повезло, – замечает гостья.
– Это не везение, – прямо отвечает Деде. – Это потому, что он не принимал непосредственного участия.
– А вы?
Деде качает головой.
– В те дни мы, женщины, слушались своих мужей. – Такое глупое оправдание. Достаточно вспомнить Минерву. – Давайте я скажу так, – добавляет Деде. –
– Я это хорошо понимаю, – спешит согласиться интервьюерша, будто защищая Деде от ее собственных сомнений. – В Штатах все по-прежнему так. То есть большинство женщин, которых я знаю, если у них муж получает работу в Техасе, скажут: делать нечего, Техас так Техас.
– Никогда не была в Техасе, – рассеянно замечает Деде. А потом, будто реабилитируя себя, добавляет: – Я не участвовала до поры до времени.
– А до какого времени? – уточняет женщина.
Деде громко признается:
– Пока не стало слишком поздно.
Интервьюерша убирает блокнот с ручкой в сумку и роется там в поисках ключей. Потом вспоминает: она засунула их в пепельницу в машине, чтобы потом легче было найти! Она постоянно все теряет. Говорит это, будто хвастая. Приводит несколько недавних примеров на своем ломаном испанском.
Деде волнуется, что в темноте дамочка никогда не найдет дорогу до трассы. Какая она все-таки худая! И эти пушистые волосы, постоянно порхающие у лица. А что, лак для волос в магазинах закончился? У ее племянницы Мину волосы точно такие же. Столько шуму о каком-то там слое в космосе, а при этом ходят, будто сами только что явились из космоса.
– Давайте подброшу вас до мексиканской оливы? – предлагает она интервьюерше.
– Вы что, водите?
Все так удивляются. Причем не только американки, которые считают Доминикану «слаборазвитой» страной, где Деде, видимо, должна разъезжать в карете с мантильей[164] на голове, но и ее собственные племянники и племянницы и даже сыновья подшучивают над ней из-за ее маленького «Субару». Их мама Деде – современная женщина? ¡Epa![165] Но во многом другом я совсем не поменялась, думает Деде. В прошлом году, во время призовой поездки в Испанию, к ней подбивал клинья один шикарный канадец, и, хотя с момента развода прошло уже десять лет, Деде просто не могла позволить себе это маленькое увлечение.
– Я прекрасно доберусь сама, – заявляет дамочка, поднимая глаза к небу. – Ух ты, уже почти совсем стемнело.
Опускается ночь. С дороги доносится звук машины – кто-то торопится домой. Интервьюерша прощается с Деде, и вместе они идут через помрачневший сад к той стороне дома, где припаркован арендованный «Датсун».
Машина приближается и сворачивает на подъездную дорожку, ее фары слепят им глаза. Деде с гостьей замирают, как животные, выхваченные светом фар приближающейся машины.
– Кто бы это мог быть? – удивляется Деде вслух.
– Ваш следующий compromiso[166], наверное? – предполагает интервьюерша.
Деде вспоминает о своей лжи.
– Да, конечно, – говорит она, вглядываясь в темноту, потом выкрикивает: – ¡Buenas![167]
