– Намного сильнее! И это я вам сейчас попробую объяснить. Человеческий организм живёт в ледяной воде не больше двадцати минут. Так?! Потом останавливается сердце. За эти двадцать минут я успел бы добежать до речного вокзала и в лучшем случае сообщить о том, что случилось. Пока они, согласно инструкции, создавали бы штаб по спасению, пока получали бы добро на выход соответствующего судна, вы все до одного уже утонули бы. Естественно, я всё это просчитал и понял, что дёргаться не имеет смысла.
Бруныч посмотрел на Дулепова с какой-то тревожной весёлостью. «Засвети» он сейчас ему в ухо, я бы нисколько не удивился.
– Шучу! – прервал затянувшееся молчание Лёхик. – Я просто заметил, что одна из лодок направилась в вашу сторону. Короче, читайте Ницше. А мне сегодня ещё всю ночь чертить. Завтра зачёт по теоретической механике.
Он отодвинул стакан с нетронутой водкой и вышел.
– К чертям такую философию! – очнулся от оцепенения Бруныч. – А фразу эту – «Всё, что не убивает…» – можно перевернуть, как хочешь. – Помолчав, добавил: – Не мог он так быстро заметить, что «кюмовцы» шли именно к нам.
– Почему? – спросил я автоматически, не сразу врубившись в ход его мысли.
– В той точке, где он стоял, они для него за баржой были. Но, может, и ошибаюсь я. А ты… ты побежал бы?
– Зачем? – я рассмеялся. – Поплыл бы к утопающим и вместе бы мы стали гораздо сильнее.
Олеську пора рассмотреть как следует.
Обычно ведь что получается? Как только начинаешь её раздевать, так тут же она прилипает, тянется целоваться и требует немедленно выключить свет. И непременно припомнит ещё, что я у неё первый мужчина. А я, если честно, уже не знаю, как на эту реплику реагировать. Сиять благодарной улыбкой? Изображать восторг?
Тук… тук-тук-тук…
– Можно? – застывает в дверях.
– Смелее, Олеська! Я один и, кроме тебя, никого не жду.
Вообще-то соседей по комнате у меня двое – Анатолий Галченко и Андрей Валентик. Но Толик женат ещё с третьего курса и после занятий всегда уезжает к семейству в Кондопогу. Андрей же встречается с нашей сокурсницей Липповой и чаще обитает теперь у неё, чем здесь.
Ставлю замок на предохранитель:
– Рыбник, поди, уже слопали?
– Ага! Станет он тебя дожидаться, как же!
– Ну и ладно! Подумаешь!.. А у меня к тебе, кстати, серьёзная просьба. Дело в том, что я решил стать художником, и ты мне сегодня нужна для того, чтобы проверить, смогу ли я им стать в принципе.
– Как это проверить? – Олеська настороженно присаживается на краешек стула. – Я что-то совсем не припоминаю, чтобы ты когда-нибудь рисовал.
– Вот именно! Никогда! Но способности у человека могут проявиться в любой момент. Короче, раздевайся и прими какую-нибудь интересную позу. Ты в курсе вообще, что когда мужчина созерцает раздевающуюся женщину, у него поднимается настроение? Поэтому все художники, работающие с красивыми натурщицами, такие неунывающие весельчаки. А пейзажисты и маринисты по этой же причине все мрачные. Вот Айвазовский, к примеру, мрачнейший тип был! Про Шишкина даже и говорить не будем.
Олеська посматривает с недоверием, но блузку послушно расстёгивает:
– А чем же ты собираешься рисовать? У тебя ведь даже карандаша нет.
– Никогда не говори художнику, что он рисует. Говори – пишет. Художники очень обидчивы. Стоит сказать художнику, что он рисует, так сразу же он начинает смотреть на тебя, как на полного идиота.
Моими стараниями юбка благополучно сползает вниз. Остались незначительные элементы одежды, и я наконец смогу… Но тут… не знаю, какую уж я допустил оплошность, но всё почему-то пошло не так – Олеська ни с того ни с сего вцепилась в юбку до белых пальцев, надела её и потянулась за блузкой.
– Ты обманщик! – заговорила отчаянным шёпотом. – Пожалуйста, больше никогда не поступай со мной так! Ты мой первый мужчина, и я верю тебе во всём. – Из растерянных глаз покатились слёзы. – А ты… ты постоянно меня разыгрываешь. А розыгрыш – это всегда… понимаешь, всегда обман! Ты просто со мной играешь. Да! Да! Так хищник играет со своей жертвой.
Сравнение с хищником, не знаю уж по каким причинам, показалось мне лестным. Я обнял её и гладил до тех пор, пока она не перестала всхлипывать.
За годы учёбы в общагу врастаешь корнями.
Ведь это только на первый взгляд студенческое общежитие напоминает собой муравейник. На самом же деле общага – вместилище судеб.
Студент, не познавший общаговской вольницы, студентом, считай, и не был. Возможно, поэтому городские сокурсники всегда вызывали у нас сочувствие. Школьную парту они благополучно сменили на универовскую скамью, но так и остались под бдительным оком родителей.
В высшей математике свобода определяется шестью степенями. В литературе у этого слова определений гораздо больше. Для проживающего в студенческом общежитии понятие свободы всегда одно – выходишь из комнаты вечером и даже не знаешь, куда занесёт тебя в этот раз.
О том, как однажды занесло Зелепукина, общага гудела довольно долго. А началось всё с того, что на остановке общественного транспорта к нему подошла разбитная дама в распахнутом, несмотря на мороз, пальто.
