Снег идёт, засыпая бродягу и статую героя, уравнивая их. Они оба, видимо, мёрзнут и страдают. Бродяга закутан в какое-то тряпье, смеётся беззубым ртом. У статуи снесена часть головы и отбита рука, которой он мог бы поприветствовать Дуче (стишок сложен в честь Муссолини). Трое мальчишек, идущих под большим чёрным зонтом, останавливаются перед статуей. Композиция кадра меняется. Она выстраивается таким образом, что бродяга с газетой в руках и мраморный герой оказываются зримо уравнены. Возникает важное для смыслового ядра картины сопоставление живого, лишённого всякого величия и претензии на вечное существование, и того, что создавалось для вечности, но оказалось из основательно изъеденного «зубами времени» камня.
В «Этюдах по иконологии» Эрвин Панофский пишет об одной замечательной в своём роде книге: «Это понятие о „зубе Времени“ в старинном приложении к археологии очень буквально и вследствие этого забавно воспроизведено на фронтисписе издания XVII века „One Handred Roman Statues Spared by the Envious Tooth of Time“; на нём среди архитектурных и скульптурных фрагментов мы видим Старика Хроноса с косой и кусающей свой хвост змеёй, грызущей Бельведерский торс…»[249]Эта гравюра воспроизведена в книге Панофского: мускулистый крылатый старик опирается на клюку и при этом старательно грызёт остатки мраморной статуи. Она уже лишилась головы, рук и ног, но упорный старик не прекращает свой труд. Интересно, что по фону художник изобразил мраморного героя, странно похожего на мраморного героя Феллини, стоящего под снегом. Неизвестно, видел ли Феллини названное приложение, но его логика ему близка, она рождает схожую визуальность.
Другим носителем вечного в Вечном городе считается священная древность, история. Вне фильмов Феллини так и происходит. Но для режиссёра история и вечность несоотносимы. Об этом недвусмысленно сообщается эпизодом, в котором юные школьники переходят реку Рубикон: с криком «На Рим!» — учитель увлекает стайку учеников за собой. «Alea iacta est» — его латынь торжественна и величава. И что же из этого выходит? Выходит прямое посрамление истории. Рубикон — мелкая сонная речушка, суровая латынь не впечатляет ребятишек, они не разделяют восторга учителя, шлёпают по воде босыми ногами. Да и сам учитель кажется фигурой комической: грозный взгляд, суровый профиль и шапочка, сделанная из носового платка с помощью узелков. Этот образ оказывается настолько ярким, что снова возникает уже через год в картине «Амаркорд».
Для наглядной демонстрации тщетности реинкарнации событий римской истории режиссёр включает в ткань картины фрагменты спектакля и кинофильма о тех временах, когда, по мнению одного из персонажей фильма (господина в сером костюме, возмущённого упадком современных нравов), был жив дух Великого Рима. Нужно сказать, что появление этого персонажа в картине важно. От этого господина, с брезгливостью озирающего всех, кто населяет Рим сегодня, дистанцируется режиссёр.
На сцене Брут убивает Цезаря. Вся эта бутафория нестерпимо скучна и фальшива — скучны актёры с набелёнными лицами, унылы картонные декорации. Всё это мертво.
В кинотеатре происходящее в зале намного интересней того, что на экране. Это в зале живые конфликты, страстные взгляды. Да и чему служат эти реконструкции, если жизнь сама воспроизводит себя. Жена аптекаря может оказаться Мессалиной.
Живые люди, «сброд», по-настоящему интересны Феллини-режиссёру: жена аптекаря с её ненасытным взором, бродяга, читающий газету под снегом, девушка в окне, которую он спрашивал, любит ли она Муссолини, её поза, живой смех. Она сидит на подоконнике, спиной к зрителю, юбка туго обтягивает её зад (слово это оказывается в данном случае наиболее подходящим). Голубая юбка девушки вдруг становится ярким пятном, центром всего кадра, его смысловым акцентом.
На уроке, среди фотографий исторических памятников, тех, что показывал учитель сонным от скуки ученикам с комментарием: «Капитолийская волчица целиком из бронзы, собор Святого Петра, главный Храм святой матери Христа…» — случайно попадает открытка, приведшая учителей в невероятное смятение.
Вопль учителя: «Закройте глаза. Это дьявол! Он искушает!» — должен был бы напугать враз проснувшихся учеников. Но воодушевлению их нет предела. Что, собственно, так напугало учителей и обрадовало учеников?
Изображение сидящей спиной к зрителю женщины в позе, уже знакомой нам — вот что пугает, волнует, приводит в трепет, почти в экстаз. Чувственный образ полновесной женственности возникает в картине именно как нечто выбивающееся из ряда, связанного с памятниками, руинами, как живое среди мёртвого. Становится доминантой в художественном мире фильма. Вечное — это живое во всей его полноте.
