Значение этого мотива важно настолько, что его смысл Феллини дополнительно закрепляет на вербальном уровне.
После пышного спектакля с тогами и лавровыми венками зрители собираются в баре, чтобы пропустить стаканчик и отдохнуть от несколько натужного драматизма сценического действа. Они беседуют о Риме. Разговор размякших зрителей быстро соскальзывает на тему римских женщин: «Я тебе скажу, в чем прелесть Рима… /А какие в Риме женщины! /Римская женщина? /Воттакая задница!»
И сами слова, и красноречивый жест служат закреплению сюжетного мотива, одновременно вынося его на вербальный и визуальный уровень зрительского восприятия. Значение, глубинное содержание этого образа вполне проясняется лишь в знаменитом эпизоде строительства метро, когда съёмочная группа попадает в римский дом, построенный две тысячи лет назад. Само погружение под землю становится пространственной метафорой движения во времени.
Перед съёмочной группой открывается комната с прекрасно сохранившимися фресками. Но что изображают фрески? Семью, обитателей дома, таких же, или почти таких же, как колоритные жильцы квартиры, в которой поселился наш герой по возвращении в Рим. Суть настоящего и прошлого неизменна. Капитолийские гуси всё те же. Гуси, спасшие Рим («вечная память благородным птицам!»), и те, что гогочут под окнами школы, одинаковы. Взгляд аптекарши ненасытен и страшен, как взгляд Мессалины, а квартирная хозяйка величественна, как самая величественная римская матрона. В связке перца или лука больше смысла, чем в былых воинских почестях.
Мужчины и женщины, старики и юноши, чьи изображения вызвали такой благоговейный восторг людей, их обнаруживших, — смертны, как смертны и все люди. И фрески умирают, тают, исчезают со стены на глазах потрясённых кинематографистов и строителей. Феллини блистательно решает это исчезновение через непрерывную деформацию, вызывающую прямые ассоциации с агонией. На нарисованных лицах проявляется выражение боли, подлинного страдания.
Но в зале есть что-то ещё, кроме фресок, то, на что обращают внимание открыватели. В центре зала остаётся мраморная фигура — поза женщины напоминает позы девушки в окне и женщины на фривольной открытке — женщина Рима, жившая две тысячи лет назад.
Эта фигура не просто изображение, не любование чувственной красотой. Она воплощение бесконечной полноты бытия, схваченного в одно мгновение и сохраняющего значение навсегда. Таким образом, у Феллини речь идёт не о чувственном удовольствии, а о прорыве к особому качеству переживания. Вечно то, что неизменно вызывает полнокровный отклик в душе. А это простые радости человеческого земного бытия. Совершенное «теперь» рождается чувственным восприятием мира. Здесь важно не только содержание переживания, но его полнота, её степень.
Создание визуального образа этой полноты — вот что занимает режиссёра. Этот образ является особенностью кинематографа Феллини. Он не просто ищет и находит чувственные образы, а воспроизводит их в предельном, экстремальном качестве: невероятно телесно обильные женщины, дети на горшках, снова дети, еда, музыка, вино, детский плач, смех, флирт.
Слова Боэция о вечности кажутся специально написанными о кинематографе Феллини: «Вечность есть совершенное обладание безграничной жизнью в целом и одновременно (aeternitas est interminabilis vitae tota simul et perfecta possessio)»[250]. Для Феллини вечность есть совершенное обладание бесконечной жизнью целиком и сразу. Его вечность не испытывает недостатка ни в чём, вечность как совершенное «теперь».
Отсюда непосредственно вытекают этические ценности мира Феллини. Общее переживание полноты бытия создаёт социальные связи на всех уровнях. Оно объединяет жильцов в квартире, посетителей ресторанчика, зрителей в тёмном кинозале. Оно струится, как живое электричество. Переживание полноты бытия относится к общечеловеческим ценностям. Это то, что, по мнению Феллини, связывает людей, соединяет их. В этом и состоит этическое значение вечного. Для Феллини ценность — это полнота мгновения, прежде всего чувственная. Но не только. Чувственность в его фильмах нечто большее, чем просто субъективное удовольствие. Чувственность — это человеческое, то, что объединяет людей.
Целый мир «Амаркорда» объединён общим волнением вокруг Градиски. Зрелые мужи, седобородые старцы и прыщавые юнцы — все опьянены общим волнением, как опьянена сама Градиска и весь город наступлением весны. Так же дело обстоит в картине «Рим». «Того пусть дьявол заберёт, кто ужин свой один сожрёт!» — именно это слышит юный герой, вернувшийся в Рим. Сцена в ресторанчике оставляет ощущение буйного празднества, радости, разделённой на всех. Грубые шутки, весёлые непристойности, брань и песня — всё сливается в общий гул голосов. Уровню чувственных ценностей подчинены все другие уровни картины, они им определяются. Подобная художественная структура требует введения особого героя.
