На первый взгляд ожидания зрителя подтверждаются — на экране война: на дне окопов измученные бойцы курят свёрнутые из газеты самокрутки, за ними в прицел оптической винтовки наблюдает фашистский снайпер. Но потом происходит сбой. Зритель, полагавшийся на внешнюю установку в отношении текста, оказывается разочарованным.
О чём же фильм Н. С. Михалкова? Проведём анализ временной формы кинокартины.
Кадры фильма Никиты Михалкова позволяют думать, что перед нами «исторический фильм». Мокрая кора соснового горбыля на стенах окопов, вязкая каша в солдатском котелке и даже шрифт на обрывке газеты самокрутки говорят о стремлении авторов к предельной точности деталей. Но так ли полна власть истории в этом фильме, как кажется на первый взгляд?
По сути — это вопрос о соотнесении исторического времени с другими временами внутри художественной структуры.
Людвиг Витгенштейн вопрошал: «Могу ли я сказать, что драма имеет собственное время, которое не является частью исторического времени? То есть могу ли я рассуждать внутри неё о прошлом и о будущем, но не будет иметь смысла вопрос, происходили ли события, в ней описанные, скажем, до или после смерти Цезаря?»[254]
Внутри произведения искусства историческое время не может носить тотальный характер. Должно существовать ещё «собственное время», находящееся со временем историческим в сложных отношениях взаимовлияний и взаимозависимостей. По мнению П. Тиллиха, «интерпретация истории предполагает нечто большее, чем разрешение проблем истории. Поскольку история есть всеохватывающее измерение жизни и поскольку историческое время — это время, в котором заключены все прочие временные измерения, ответ на вопрос о смысле истории содержит ответ на вопрос об универсальном смысле бытия»[255].
Историческое время в фильме Михалкова входит в структуру художественного времени совершенно особым образом, оно вытесняется, распадается, утрачивает значение и смысл по мере становления и раскрытия других форм художественного времени. То есть не подчиняет себе, говоря словами Тиллиха, «все прочие измерения жизни», а подчиняется им. Эта ситуация оказывается весьма интересной для исследования вне зависимости от тех или иных оценок художественных достоинств этой картины.
Фильм «Цитадель» заявлен как интерпретация событий Великой Отечественной войны. «Моему отцу фронтовику посвящаю» — этим титром картина открывается и тем самым уже вписывается в историческое время. Можно понять, что действие фильма происходит в 1943 году. На протоколе допроса Мити, одного из центральных персонажей, выведено: «19 сентября. 1943 год».
Таким образом, всё предельно конкретно, «до или после Цезаря» разъяснено.
Однако очень скоро возникает смутное ощущение, что тут что-то не так, что эта дата заявлена ошибочно или же исторические события неузнаваемо трансформированы. Само повествование утрачивает конкретность и точность, а детали начинают спорить друг с другом. Происходящее на экране начинает выглядеть ирреальным.
В самом деле, к осени сорок третьего перелом в войне уже совершился, советские войска наступали. Если точнее, то 19 сентября 1943 года — это 820-й день войны. События этого дня документально зафиксированы. В этот день Совинформбюро сообщало:
«На Смоленском направлении войска Калининского фронта в результате четырёхдневных ожесточённых боёв прорвали сильно укреплённую долговременную оборонительную полосу немцев и штурмом овладели важнейшим опорным пунктом врага на путях к Смоленску — городом Духовщина.
На Киевском направлении наши войска продолжали развивать успешное наступление и, продвинувшись вперёд от 15 до 20 километров, овладели городами Прилуки, Пирятин, Лубны, Хорол, а также заняли свыше 180 населённых пунктов <…>.
На Запорожском и Мелитопольском направлениях наши войска, продолжая развивать наступление, продвинулись вперёд от 10 до 15 километров и заняли свыше 170 населённых пунктов <…>.
На Днепропетровском направлении… свыше 80 населённых пунктов…»[256]
Цитата приводится нами с сокращениями, касающимися перечислений освобождённых населённых пунктов и ряда направлений, на которых советские войска продвигаются вперёд. Энергичная тональность этих сводок очевидна. Советские войска гонят противника, освобождают города.
На экране же мы видим панику и отступление: размытые дороги, неразбериху, видим животный страх самых разных людей, санитарок, врачей, водителей и командиров перед надвигающейся опасностью. В панике эвакуируется госпиталь. Не по-фронтовому упитанный водитель грузовичка костылём отгоняет раненых, пытающихся забраться в кузов. Те истово повторяют свои обречённые попытки.
Что происходит? От кого бегут?
Всё это напоминает, скорее, первые дни войны. Сбивает с толку и табличка с красным крестом на задании госпиталя: «Эвакопункт». Происходит эвакуация? Висит здесь с начала войны? Эти вопросы остаются без ответов.
Ещё больше смущают кадры, в которых измученные бессонницей бойцы выталкивают из грязи полуторку, а вместе с ними дремлет, ухватясь за кузов, человек в немецком мундире. Кто он?
