Подобные вопросы не ставятся в картине. Они домыслены и поставлены самим Маковецким. Говоря о Божием провидении, актёр анализирует не фильм «Цитадель», он приводит примеры событий, которых нет в картине. Очевидно, сознание зрителя противится декларируемой в фильме бессмыслице исторического существования. Хаосу должно противостоять что-то, что давало бы возможность человеку осмыслить и принять случайность, возможность принять хаос.
Мирча Элиаде пишет о том, что для того, чтобы принять историю, современному человеку необходим Бог: «… христианство — это „религия“ человека
В кинематографе модели динамического хаоса были реализованы в ряде картин. Например, в уже упомянутом нами фильме Шлендорфа «Озарение». Все эти фильмы предполагают временной дуализм: времени хаоса, времени профанному противопоставляется время подлинное, время сакральное.
Фолькер Шлендорф, реализующий время взрыва, вкладывает в уста комара текст Блаженного Августина о времени. Комар сгорает в лучах светильника с мольбой: «Дай мне свой свет, Господи!» Как гибнет всякий человек в свете истины, вопрошающий Господа о тайне времени.
Оценим изящество иронии Шлёндорфа, особенно отчётливо звучащей в интонации последних слов фильма: «Всё ярче! И ярче! И ярче!» Но за этой иронией есть нечто иное. Шлёндорф показывает: в этом мире, полном случайностей, есть нечто непреходящее, есть тайна и есть истина. И этой истиной владеет Бог.
Ларе фон Триер, своей провокационной картиной объявивший, что мир создан Антихристом, тоже воспроизводит время хаоса и распада, но он сохраняет означенный временной дуализм. Художественное время его фильма двойственно. Там есть случайность, но есть и предопределённость, и есть Бог.
Само название фильма «Антихрист» отсылает нас к христианской парадигме. Этот мир плох. Плох для дитяти. Дитя должно покинуть этот мир и покидает. Но у Триера Бог есть. Мир без Бога — это мир, где нет места ребёнку. Его уход предопределён и потому по-своему гармоничен и прекрасен. Художественное время картины Ларса фон Триера сложно и интересно для анализа, но главной его характеристикой является сочетание времени профанного и сакрального. Мрачная и странная картина Триера начинает казаться весьма «оптимистичной»: в ней есть своя метафизика, есть вера.
В картине «Цитадель» есть эпизод, в котором комдив Котов говорит полковнику НКВД, другу семьи Мите о священнике, которого собственноручно казнил в девятнадцатом году. Кажется, именно в этом эпизоде может обнаружиться отсыл к сакральному времени. Ведь Котов рассказывает, и подробно рассказывает, какумирал отец Андрей: «В лесочек, что ль?! Есть в лесочек! Я вот по такому песочку в девятнадцатом году в Бежецке монашка гнал, отца Андрея».
Со слов Котова выходит, что священник знал, за что умирал. Но в описании есть странность. Лицо священника ни секунды не знает покоя. Это беспокойство в христианской традиции понимается как греховное, как неспособность удержать форму: «А он остановился, подмигнул, прищурился. Э-э, вот так язык показал! Э!» Котов сопровождает рассказ отвратительной гримасой — в его рассказе священник обращается в беса.
Образ пустого белёсого неба, равнодушно сеющего мелкий дождь, является значимым в картине. В этом мире нет вертикали, нет Бога. Любая вертикаль разрушается, как разрушается любой порядок: палач и его жертва легко меняются местами: «Надеялся, что тебя убьют, надеялся, что меня убьют».
Культуре известна иная возможность противопоставить профанному времени истории подлинное время бытия. Эта возможность известна с глубокой древности. М. Элиде считает, что архаический человек знал историю, но он имел опыт противостояния ей, а вернее, освобождения от неё. Это связано с практикой отмены профанного исторического времени: «Он (архаический человек. —
Эта возможность сохраняется и для современного человека, для современной культуры. Более того, она актуализируется с открытием времени становления. Речь идёт о ремифологизации в качестве антиэнтропийного механизма культуры.
В. П. Руднев пишет: «…с конца XIX в. в философской мысли возникает мощное антиэнтропийное движение, направленное на то, чтобы, сомкнуть острие „стрелы времени“ неумолимо движущейся к максимальной энтропии с её началом. Это движение развивалось по двум направлениям, одно из которых можно назвать ремифологизацией, другое — реэсхатологизацией»[265].
