К прошлому нас относит приезд комдива Котова на дачу. Границы настоящего тут расширяются. Перед нами фотографии времён Первой мировой войны: девушка в форме сестры милосердия, групповой снимок, по-видимому довоенный, каких-то милых и добрых людей. О прошлом напоминают тёмная бронза старинного подсвечника, пожелтевшие ноты на чёрной крышке драгоценного рояля, сочные краски висящих на стенах русских пейзажей. Но всё это прошлое с его нежными кружевными занавесками и трогательными профессорами римского права подвергается авторами фильма безжалостному разоблачению. Это только красивая, узнаваемая декорация, в которой обитают «трогательные» старики, усвоившие единственную истину: «Власть — это безопасность и паёк».
Утром в опустевшей даче растрёпанная старуха, забытая в доме, как чеховский Фирс, разбирает по нотам романс, попивая сладенькое винцо из старинной хрустальной рюмочки. Скверный романс и скверное вино. Пустота.
Прошлое не противопоставляется настоящему и не идеализируется. Оно скудно и абсурдно. Мгновение прошлого — это только точка в процессе становления, такая же точка, как любая точка настоящего.
Ещё острее реализуется абсурдность туманного и непредсказуемого будущего.
В эпилоге фильма мы видим медленное, словно во сне, движение танковой колонны. Это конец приключений героев. Вот они: комдив Котов, осенённый генеральскими погонами, его контуженная дочка, друзья из штрафбата — они вместе, целые и невредимые. Эпилог — последняя смысловая фраза фильма, пущенная уже вдогонку, уже после того, как на экране появился титр «Цитадель», чем подчёркивается особое значение этого эпизода.
Внезапно колонна останавливается на распутье возле покосившегося столба со стрелками-указателями. Появляется жутковатого вида старуха и закрывает отверстие ствола башенного орудия костлявой рукой. Она просит не убивать полоумного контуженного немца, многократно повторяя диковатую фразу: «Там впереди много целых немцев, а этот нет, он не целый».
Куда движется эта колонна? Если верить указателю, висящему на столбе, то на Берлин. Именно так и объясняет цель этого движения дочь главного героя фильма, ласково упрашивая контуженного: «Нам туда, нам туда надо». Наконец увечный немец пропускает колонну вперёд. Движение танков возобновляется. Машины движутся дальше сквозь пыльную завесу, через бутафорские руины с пустой колокольней к черноте девственного леса, затянутого туманом.
Цель этого движения абсурдна: «Надо ехать туда, потому что этот немец не целый, а там впереди много целых немцев». Получается, что герои фильма едут по пыльной дороге превращать целых немцев в нецелых.
Художественная структура, основанная на подобной парадигме истории, оказывается предельно нечувствительной к фактам. Тут уже бессмысленным оказывается не только вопрос «до или после Цезаря?», но и вопрос о самом Цезаре. Нельзя, например, спросить: «Когда был освобождён Смоленск?» Зато может существовать Цитадель — не менее фантастическая, чем триеровский говорящий Лис.
Своим фильмом режиссёр порывает с традицией русской культуры, сопрягающей историю с областью сакрального. Об этой особенности русской культуры Николай Бердяев пишет: «Оригинальная русская мысль рождается как мысль историо софическая. Она пытается разгадать, что помыслил Творец о России. Каков путь России и русского народа в мире?..»[259]
С. Л. Франк полагает вопрос об истории основным вопросом русской философской мысли: «Философия истории и социальная философия… — вот главные темы русской философии. Самое значительное и оригинальное, созданное русскими мыслителями, относится к этой области»[260].
Отечественный кинематограф вписывал события войны в область сакрального. Ю. Норштейн в «Сказке сказок», Л. Шепитько в «Восхождении», М. Донской в «Радуге», Г. Чухрай в «Балладе о солдате».
Устойчивость этой традиции заставляет участника съёмок «Цитадели» видеть за случайностями, через которые движутся события фильма, «ясность Божьего лица»[261].
Актёр С. Маковецкий: «Больше всего меня зацепило то, что на фоне тотальной кровавой бойни рассказана абсолютно человечная история. Меня это оглушило… Плюс потрясающие образы, придуманные режиссёром. Чего стоит тема маленького паучка в противостоянии двух снайперов — нашего и вражеского. Войну мы выиграли не только благодаря храбрости, смелости, невероятной отваге наших людей. Я уверен, что и некое Божие провидение помогало. Есть вещи необъяснимые. Например, почему немцы шли только по Волоколамке, хотя Москва была открыта со всех сторон? Обойти столицу можно было как угодно, но они почему-то не стали этого делать. А ведь известно, что и Москву, и Ленинград обносили иконой Богородицы — это был Чудотворный образ Казанской Божией Матери. Немцы вошли в город на Неве со стороны Кировского завода. На улицах было пусто, но они развернулись и ушли — началась блокада. Почему? Вот такие вопросы ставятся в картине»[262].
