Мифологическое мышление оказывается необыкновенно устойчивым, его значение сохраняется на протяжении всей человеческой культуры как важнейший опыт взаимодействия человека с реальностью. А. Ф. Лосев указывает на непреходящее значение мифа для жизни и мышления человека: «Миф — необходимейшая — прямо нужно сказать, трансцендентально — необходимая — категория мысли и жизни; и в нём нет ровно ничего случайного, ненужного, произвольного, выдуманного или фантастического. Это — подлинная и максимально конкретная реальность»[266].
Миф есть противодействие случайности, способ обнаружения подлинного времени. Это подлинное время обнаруживает себя в особые моменты человеческого бытия: «Отмена мирского времени и перенесение человека в мифическое время происходит, естественно, только в существенные периоды времени, тогда, когда человек является действительно самим собой: в моменты совершения обрядов или других важнейших действий (питание, рождение, церемонии, охота, рыбная ловля, война, труд и т. п.). Остальная часть его жизни проходит в мирском времени, лишённом значения, — в „становлении“»[267].
Сюжет фильма «Цитадель» движется строго по этим точкам, названным М. Элиаде: война — бои — рождение младенца — свадьба — праздник — смерть. Здесь можно ожидать выход в область сакрального.
Война предстаёт в фильме «Цитадель» в ярких и порой причудливых образах, часто ломающих ожидания зрителя, которые были сформированы вполне определённым культурным контекстом. В частности, опытом знакомства с кинохроникой времён войны и фильмами советского кинематографа. Этот опыт заставляет вписывать войну в область героического и трагического.
Припомним слова Маковецкого о фильме: «Войну мы выиграли не только благодаря храбрости, смелости, невероятной отваге наших людей». То есть героическая модальность решения войны на экране предполагается сама собой.
Однако в картине Михалкова реальность войны — это низкая реальность, это область постыдного и неловкого: «Мы уже два года в этом говне колупаемся». Актёр, снявшийся в фильме, говорит о смелости и отваге. Но не смелость и отвага интересуют авторов «Цитадели».
Война же, показанная в фильме, замешана на экскрементах, крови, водке и безумии. Это — область тотальной бессмыслицы. Приказы не предполагают ни понимания, ни осмысления: «Что ты смысла ищешь в командах генерала?!»
Здесь время неподвластно измерению. Оно движется рывками от одной случайности до другой: «Время — пятнадцать секунд от кочки до кочки — пятнадцать секунд — целая вечность». «Ровно через двадцать три минуты!» — говорит генерал о начале наступления. Но это слова, не имеющие ни смысла, ни значения. Невозможность управлять временем у незадачливого генерала, пьяного и осовевшего, подчёркивается отсутствием у него часов. Он находит часы на пухлом запястье ординарца. Понятно, что наступление если и начнётся, то момент его начала определит вовсе не генерал-самодур, а истошный крик бывшего комдива Котова, рванувшего из окопа с истошным криком «Вперёд!» раньше назначенного срока. Не часы командира, а произвол штрафника определяют начало наступления, впрочем совершенно бессмысленного: «Чего нет? Ничего нет! Вперёд! Куда ж вы все? С ума посходили!»
В кадре абсурдное, бессмысленное, исступленное движение.
В этом хаосе происходит принципиальное снятие оппозиций свой — чужой. Тут уже крайне трудно помыслить фашистов как захватчиков: «Мне же ведь стыдно. Нельзя же ведь так, как со свиньями. Стыдно не перед собой, а перед немцем стыдно!»
Немец ближе «своих». В принципе, если рассматривать «Цитадель» как замкнутую структуру, то изнутри неё невозможно догадаться, почему и с кем идёт война. Враги перестают быть врагами, а захватчики — захватчиками. Русская баба рожает ребёнка от немца. Его с гоготом нарекают Иосифом Виссарионовичем. Фашисты отказываются стрелять в идущих к цитадели дезертиров со словами: «Я офицер, а не палач».
Разрушенной оказывается вертикаль высокое — низкое. Знаки воинской доблести показываются в подчёркнуто сниженном контексте. Спарывая погоны с Мити, Котов приговаривает: «На это золото пули, как мухи на говно, летят».
В самом деле, хаос противится любой иерархии: так, в блиндаже генерал может пить водку с лейтенантом, а полковник балагурить по поводу приказов того же генерала. Слово «победа» произносится в фильме в порыве ликования пьяным до бесчувствия инвалидом. Но его исступленный восторг вызван вовсе не военными событиями, а по-барски щедрым подарком Котова. Впрочем, крик солдата тут же прерывается похабной матерной частушкой, сопровождающейся непристойными жестами.
В войне, показанной Михалковым, нет место героическому. В эпизоде разговора с Котовым Сталин говорит о миллионах трусов, пересидевших войну в тёплых халатах и в тапочках, что этим миллионам «всё равно, чья власть — наша или немецкая».
На первый план выходит вовсе не героизм, а трусость, которая в картине оправдывается, предстаёт почти извинительной. Народная война предстаёт внутри художественной структуры не народной и не священной.
