Некоторое место в идеологии Русского государства тема града занимала – это теория Москвы как Третьего Рима, упомянутая идея Небесного Иерусалима и ориентация на Византию как наследницу Рима, т. е. на Константинополь как второй Рим. Османы не зря сделали его своей столицей, а потом не зря ее перенесли – эпоха городов-империй закончилась вместе со Средними веками. При Петре I с Московией и Москвой как главным центром было в значительной мере покончено, он перенес столицу на новые земли, фактически выполняя совет Макиавелли – кто хочет закрепиться, пусть переносит туда столицу[511]. Таков же был и совет Ивана Пересветова, который говорил о Нижнем Новгороде[512].
Были ли некие рудименты домонгольского города-государства в истории Московии до Петра?
Очевидно, да, если искать их в каких-то структурах самоуправления. До Ивана III самодержавие ограничивалось междоусобными войнами. Элементы вольности, особенно городской, русские цари старались всячески искоренять, чему пример Новгород и Псков, но можно видеть проявление этой борьбы с самоуправлением и в истории опричнины. Ведь Иван Васильевич разделил царство на две части и перенес свою резиденцию из Москвы в Александров, даже другого царя выбрал. В его понимании нехорошие земцы хотели править сами, не слушаясь своего природного господина и благодетеля, а это и было с их стороны некоей (может быть, воображаемой) заявкой на самоуправление. Термин «земля», «земство» можно рассматривать как атрибут средневековой демократии, не обязательно связанной с городом, но связанной через «общее дело» («дело народное» у Федора Карпова[513]). Что же произошло дальше? Смутное время, самозванцы, разделение страны, освобождение Москвы народным ополчением. Земские соборы, избиравшие царей. Как бы ни истолковывать их политический характер, это все же были представительные учреждения[514]. Только после этого в России утверждается самодержавный абсолютизм, который в XIX в. изображается как исконно русский путь, а ему под влиянием просвещенной Европы (еще недавно перешедшей от просвещенного абсолютизма же к возрождению тех или иных видов «демократии») самые разнообразные либеральные и революционные течения противопоставляют народоправство, конституцию, свободу и равенство.
Были ли какие-то воспоминания о Московии потом? Для начала сделаем отступление о Москве в романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита».
Воланд у Булгакова в сущности – это чужеземный путешественник, наблюдающий со стороны жизнь полудикарей-московитов. По крайней мере, он напоминает одного из иностранцев, писавших о России, Герберштейна, Флетчера (но скорее всего не англичанина, а немца). В Москве 20-х гг. ХХ в. такие фигуры были, они тоже наблюдали, но больше с политическим (а не мистическим) уклоном. Например, параллели проводят с итальянцем-немцем Курцио Малапарте, автором романа «Бал в Кремле», напоминающем о бале Сатаны[515]. Любопытно, однако, что место действия романа Москва, а не Петербург, например. Булгаков жил в Москве, да и как изображать в такой перекличке сверхотдаленных друг от друга эпох город Ленина? Москва ближе к Иерусалиму, который в романе выглядит параллелью советской столице. Древние храмы, город на (семи) холмах, небесная завеса (гроза), центр и старого православия (подошел бы и Киев, при Булгакове советский, но он, видимо, не был нужным образом соединения старого, вечного и нового, их противопоставления). Противопоставления Города и государственности, как земного града, сосуществующего с небесным, но чуждого ему.