— Я просто услышала музыку. Лану. Помнишь, я тебе рассказывала, что Макс её любил?
— Я всё помню. Но очень хотелось бы поскорей забыть, и чтобы ты забыла.
— Ольга Леонидовна сказала, чтобы я написала для этой истории хороший финал, и тогда мой гештальт закроется.
— Вот и напиши, — мама довела меня до кровати и уложила в постель. — Но чем дальше, тем я всё больше переживаю за тебя. Слуховые галлюцинации — это не шутка.
Вскоре состоялась та самая родительская встреча, с которой мама вернулась в состоянии буйной ярости и долго ещё кричала на кухне, представляя на нас с папой в роли своих оппонентов.
С её слов я поняла, что родители парней их вину не признали, а сказали, что мы с мамой обе больные на голову и поэтому прежде, чем они хоть в чем-то упрекнут своих детей, мы должны показать им справки от психиатра.
Мама пыталась воззвать к их возрасту и сознательности, к здравомыслию и человеколюбию, но всё закончилось тем, что один из отцов послал её матом, и мама, растерявшись, больше не могла с ними разговаривать.
В итоге она расплакалась и стала говорить, что она плохая мать, потому что совершенно бессильна перед хамством и не может защитить своего ребенка. Я заверила её, что она самая лучшая мама на свете, и с ней мне ничегошеньки не страшно.
Тогда папа пообещал пойти и лично разобраться со всеми обидчиками, а если понадобится, даже написать заявление в полицию. Мама стала его отговаривать, и мы все в слезах и соплях просидели на кухне часа два, решив, что мне всё-таки нужно перейти в другую школу.
А на следующий день прямо с утра и началось.
— Слышь, жирная, — Дубенко прижал меня плечом к стене. — Совсем что ли остатки мозгов потеряла? Ты чё там про нас родокам наплела? Кто тебя там насиловал?
— Я такого не говорила. Только про рваные джинсы.
— Я тебе устрою, блин, рваные джинсы. Вообще забудешь, как тебя зовут, выдра чокнутая. Совсем уже страх потеряла. Отсиделась в своей норе — выползла. Короче, готовься.
Тут же подвалил Зинкевич:
— Обещаю, тебе будет очень больно и стыдно, жирная. И если попробуешь хоть что-то вякнуть, то не сможешь забыть об этом, всю оставшуюся жизнь.
— Будешь просить прощения, ясно? — сказал Дубенко.
— Вымаливать! — сквозь зубы процедил Зинкевич.
— Готовься! — повторил Дубенко, и они ушли.
Случись такое раньше, до всей этой истории с рекой, я бы несомненно дико запаниковала и, возможно, умерла от страха ещё до окончания уроков, но, скорей всего, попросту ушла бы домой. Сказала, что разболелся живот или голова, легла в кровать и до конца учебного года больше в школе не появилась, а если бы мама настаивала, то сбежала бы гулять по улицам и торговым центрам, как это делали другие.
Теперь же, хоть я боялась Дубенко ничуть не меньше и думала о нём, не переставая, целых два урока, я вдруг поняла, что больше не могу о нем думать. В моей голове совершенно не осталось для него места. Столько всего было другого важного, волнительного и нерешенного, что Дубенко там уже никак не помещался. На долгое время он полностью исчез из моей жизни и с тех пор находился, где-то далеко в прошлом, куда возврата больше не было.
И если по мнению Ольги Леонидовны моё бегство из реальности было связанно именно с ним, то я готова была бежать и дальше, в любую другую точку своего воображения, лишь бы избавиться от этого навсегда.
А в своём воображении я имела право на любое, пусть и не самое цивилизованное, но зато самое действенное и справедливое решение.
После седьмого урока, стараясь ничем не выдать своего волнения, я вышла из школы. На улице уже стояла теплынь, и можно было не тратить время на одевание.
Огляделась по сторонам. Они поджидали.
Я свернула в сторону дома, они молча двинулись следом. Затаенная угроза, читающаяся на их лицах, в полной мере передавала серьёзность их намерений, пугая намного сильнее, нежели свист и обзывательства.
Я прибавила шагу. В одном кармане у меня лежал остро заточенный карандаш, в другом — новый телефон. На телефон я возлагала большие надежды, а карандаш приготовила на крайний случай. Если вдруг придется серьёзно отбиваться. Надеясь, что в случае чего у меня хватит духу воткнуть его кому-нибудь из них в руку.
Можно было пойти в магазин и отсидеться там, но одна дорога туда проходила через пустые дворы, а другая мимо гаражей, где они могли спокойно поймать меня. Так что я, стараясь не бежать, довольно быстро шла в привычном направлении.
Дубенко окликнул, когда мы почти дошли до моего дома. Я уже видела свой подъезд.
— Эй, аллё, Котова, ты в курсе, что мы к Серёге в гости идём? С тобой, между прочим. Будешь нам рассказывать, что это за недоразумение такое вышло.
Зинкевич заржал.
К Серёге — это означало к Тарасову. И тогда я поняла, в чем заключался их план. Они так спокойно шли, потому что собирались затащить меня к нему домой, в соседний подъезд. И теперь были уверены, что уже никуда не сбегу.
Макс говорил, что хуже оружия бывает только телефон. Я достала его и включила камеру.
Развернулась к ним и принялась на ходу снимать.
— Ты чего делаешь? — крикнул Тарасов.
